Вот и получилось, что в серпентарии, — а именно так обычно называют среду провинциальных литераторов, — П. оказался столь же одинок, как одинок он был в зоне. Всё вроде бы даже ничего: его принимают в Союз писателей (1967), в Воронеже, хотя все же не в Москве, одна за другой появляются книги «День и ночь» (1966), «Земля и зенит» (1968), «Во имя твое» (1971). Но то, что другого заставило бы считать свою судьбу состоявшейся даже и при полном отсутствии отклика, П. погружает в депрессии и очередные запои, порождает у него мысли о том, не пора ли вернуть Творцу свой входной билет:
Моя, —
Такова уж натура. Чувствовать себя частицей литературного планктона П. был органически не способен, а дорогие литсобратья его всерьез так и не приняли. Отношения с А. Жигулиным, еще одним «птенцом» Твардовского, не сложились с самого начала. Что же до других авторитетных в Воронеже поэтов, то они П. скорее помыкали, советуя ему быть в стихах ближе к жизни, писать если и не о победах строителей коммунизма, то хотя бы об их реальных, а не метафизических проблемах и бедах. Но увы, «о политике, — вспоминает А. Нестеров, — он не хотел говорить не из страха, а из-за полнейшего безразличия к ней»[2398], и житейский мусор в свой разговор с мирозданием не впускал.
А тут еще бездомность, преследовавшая П. чуть ли до сих самых последних месяцев его жизни. А тут еще проявившийся туберкулез, так что вытрезвители стали у него чередоваться с лечебницами. И не с кем, вот ведь ужас, поговорить о стихах, а только это и было ему интересно, так что современников «чрезвычайно поражало это потрясающее преображение невзрачного на вид, пьяного, лысоватого, невысокого роста дядечки в сверхинтеллектуального собеседника»[2399].
Дальнейшее предсказуемо: «Окруженье все туже, / Но, душа, не страшись: / Смерть живая — не ужас, / Ужас — мертвая жизнь». И ни счастливый вроде бы брак на склоне дней, ни получение первой собственной квартиры ничего в этом будущем переменить уже не сможет.
…Все, что впереди, лишено смысла. <…> Ждать мне нечего, торопиться тоже некуда — пусть все идет своим чередом — ни помогать, ни мешать не надо. Ты же не должна быть причастна ко всему этому… <…> За себя перед Богом отчитаюсь…[2400] —
2 января написал П. жене из больничной палаты, а 2 февраля, уже дома, повесился на собственном шарфе.
И годы пройдут, прежде чем благодаря хлопотам прежде всего И. Ростовцевой несчастливо талантливого самородка из Воронежа откроют В. Кожинов, В. Астафьев, Ю. Кузнецов, да и иные ценители согласятся, что «можно быть пьяницей, страдать клептоманией и в то же время являться очень большим поэтом»[2401], поэтом-философом.
На родине его и сейчас помнят. Именем П. названы улицы в Воронеже и в Россоши, библиотеки в этих городах, есть памятные знаки и мемориальные доски, проводятся регулярные Прасоловские чтения. И книги его стихов выпускаются тоже — правда, лишь Центрально-Черноземным издательством, а в Москве, увы, не выходили после 1988 года, если не считать, конечно, сборник его писем к И. Ростовцевой (М., 2003).
Странная известность, зауженная. Так что слова В. Астафьева из письма воронежскому профессору А. Абрамову от 15 октября 1980 года и сегодня звучат очень уместно: «Алеша Прасолов не прочитан нашим дорогим широким читателем и не может быть прочитан, он не кричит о времени, он заглянул в него и, как Лермонтов, содрогнулся от того, что ему открылось»[2402].
Соч.: Стихотворения. М.: Современник, 1988; «И душу я несу сквозь годы…» Воронеж: Центр духовного возрождения Черноземного края, 2000; Я встретил ночь твою: Роман в письмах. М.: Хроникер, 2003; На грани тьмы и света. Воронеж: Центр духовного возрождения Черноземного края, 2005; Избранное: Стихотворения. Поэмы. Проза. Дневники. Воронеж: Центр духовного возрождения Черноземного края, 2010.
Лит.:
