С. — из комсомольских поэтов: в 1922 году перебравшись из Украины в Москву, он стал активным участником группы «Молодая гвардия», блистал на литературных вечерах и диспутах, печатался в газете «Комсомольская правда», 29 августа 1926 года опубликовав в ней, среди прочего, мгновенно ставшую знаменитой «Гренаду».
Сейчас это стихотворение прочитывается как трогательная романтическая баллада, но в тогдашних условиях внутрипартийной борьбы оно звучало, конечно, еще и лирическим аргументом в пользу троцкистских идей об «экспорте революции», а сам С. воспринимался (и себя ощущал) троцкистом, пусть даже умеренным. Во всяком случае, в справке, 13 сентября 1938 года направленной Сталину компетентными органами, зафиксировано, что еще в ноябре 1927-го С. вместе с поэтом М. Голодным и другими заговорщиками на собственной квартире отпечатал нелегальную троцкистскую газету «Коммунист», да и потом организовывал вечера, сбор с которых шел на нужды нелегального Красного Креста, помогал семьям арестованных оппозиционеров и т. д. и т. п.[2531]
Обвинения грозные, однако С. в 1928 году всего лишь исключили из ВЛКСМ, а в 1937-м, несмотря на его продолжавшиеся «высказывания в антисоветском духе», не арестовали, хотя, — как С. рассказывал И. Лиснянской, — задержали на несколько суток и, — по другим свидетельствам, — вроде бы пытались склонить к осведомительству. Дальнейшее известно только по легендам, в деталях варьирующимся, но в своей основе однообразным: С. то ли явился на допрос в дым пьяным, то ли сослался на свой беспробудный алкоголизм, и, — процитируем Б. Сарнова, —
следователь, который допрашивал Михаила Аркадьевича, явно к нему благоволил (может быть, ему нравились его стихи) и постарался как-то его спасти. Но, понимая, что первыми этими допросами дело не обойдется, напоследок дал ему такой совет:
— Знаете что? Пейте побольше. Появляйтесь всюду в нетрезвом виде. Постепенно все привыкнут, что вы пьяница, никто не будет вас принимать всерьез. И, глядишь, все обойдется[2532].
Так оно и вышло. Исключая пасквильный отклик «Мещанская безвкусица» в «Правде» весной 1936 года на светловскую пьесу из колхозной жизни «Глубокая провинция», к нему при жизни Сталина, да и потом тоже, вообще больше не вязались. Репутация не вполне благонадежного, конечно, сохранялась, поэтому С. не получил ни завидной должности, ни ордена при первой раздаче правительственных наград в январе 1939-го, ни, естественно, Сталинской премии. И печатали С. тоже не часто, так что, — вспоминает Ю. Язвина, — «основной его доход того времени был от частого исполнения по радио его песни „Каховка“»[2533].
Однако все же печатали, хотя, — видимо, прав С. Липкин, — «его опустошил разгром оппозиции», а служить «имперской жестокости»[2534] готов он не был, так что новые стихи стали гораздо более блеклыми, и годы должны были пройти, прежде чем любование революционной брутальностью сменится состраданием, а патетика классовых боев уступит место фирменной светловской мечтательности и его же фирменной улыбчивой сентиментальности.
Рубежом, возможно, стала война, когда фронтовой журналист майор С. выпустил несколько дежурных книг («Двадцать восемь», «Отечество героев», «Стихи о Лизе Чайкиной»), но написал и «Итальянца» (1943), резко выделившегося в тогдашнем стихотворном потоке своей человечностью.
Вот и об облике, какой в глазах современников сложился у С. в послевоенные десятилетия, можно сказать то же: он был человечным. Не первым, быть может, храбрецом, но и отнюдь не сервильным: в партию не вступил и в своих стихах, — как отмечает Э. Тареева, — почти «ни разу не упомянул Сталина», «жил и писал так, как будто никакого Сталина со всем его карательным репрессивным аппаратом вообще не существует в природе»[2535]. И еще важное, уже из воспоминаний В. Шаламова:
Светлов встал, протягивая мне руку:
— Подождите. Я вам кое-что скажу. Я, может быть, плохой поэт, но я никогда ни на кого не донес, ни на кого ничего не написал.
Я подумал, что для тех лет это немалая заслуга — потрудней, пожалуй, чем написать «Гренаду»[2536].
