Так что жил С. так, как живется: в конце 1940-х и в 1953–1958 годах преподавал в Литературном институте, зарабатывал переводами по подстрочникам, охотно выступал хоть на пионерских слетах, хоть на литературных вечерах в Лужниках и в Политехническом, заслужив у Е. Евтушенко снисходительно любовный титул «чемпиона легкого веса в поэзии». И много пил, конечно, однако, — говорит З. Паперный, игравший при С. ту же роль, что Эккерман при Гёте, — «когда он пьянел, он становился еще тише, молчаливее и — еще остроумнее»[2537].
Позднейшие воспоминания, книга З. Паперного «Человек, похожий на самого себя» (1967), ставшая основой для спектаклей П. Фоменко и А. Шапиро, почти исключительно об этом — о несравненном остроумии и острословии С., о его безбытном, нестяжательском стиле поведения. И если даже сам С. с подковыркой именовал себя «местечковым Мефистофелем», если С. Липкин бранчливо называл его «гаером», а Л. Левицкий сожалел, что С. «талант разменял на остроты, шутки, устные эпиграммы»[2538], все равно вслед за А. Гладковым нельзя не признать, что
жизнь он сумел прожить в наш суровый век регламентаций свободно и беспечно, создав вокруг себя удивительную полубогемную атмосферу. Его упрекали за этот образ жизни, но не он ли позволил ему до конца сохранить свой лирический дар, свой особенный, ни на кого не похожий голос?[2539]
«Светлов, — в дневниковой записи от 28 сентября 1964 года суммирует П. Антокольский, — был предметом общей непрестанной любви. Если был, значит, заслужил». И — вспомнив романтику двадцатых, узнав, что и одним из последних стихотворений С. стала «Комсомольская песня», — власть почти сразу же после его похорон спохватилась: в 1967 году ему посмертно присудили Ленинскую премию, а в 1972-м еще и премию Ленинского комсомола. «Гренадой» в одном ряду с «Алыми парусами» А. Грина и «Бригантиной» П. Когана стали называть все на свете — от молодежных кафе до клубов интернациональной дружбы, а именем самого С. — улицы, библиотеки, теплоходы и даже рестораны.
Видно, и впрямь у нас любить умеют только мертвых. И пробиться сейчас к поэзии С. сквозь эту насильственную любовь поздних советских лет совсем не просто.
Соч.: Стихотворения и поэмы. М.: Сов. писатель, 1966 (Библиотека поэта. Большая серия); Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1975; Большая дорога: Стихотворения. М.: Комсомольская правда, 2013.
Лит.:
Когда С. было девять лет, его отца, первого декана исторического факультета МГУ, расстреляли по обвинению в контрреволюционной деятельности[2540], а мать приговорили к восьми годам лагерей, и срок она отбывала в Потьме. Тем не менее Светик, как называли его в родительском доме, а затем стали называть и друзья, в 1951 году благополучно окончил филологический факультет МГУ и, отработав по распределению три года журналистом на Сахалине, вернулся в Москву. Здесь его ждали удел литературного критика и журнал «Новый мир», ставший для С. своим[2541].
С. много печатался, вступил в Союз писателей, издал книги о советской литературе с «говорящими» названиями: «Ушла ли романтика? Критические размышления» (1963); «Поиски и свершения: Заметки о современности искусства» (1965); «Михаил Светлов» (1967); «Нравственный фундамент: Заметки критика» (1971).
Однако, пока его литературная карьера так ладно развивалась, С. под воздействием жены Зои Крахмальниковой принял православие, что в безбожном по преимуществу кругу столичных шестидесятников было встречено с недоумением. «Но почему чистокровный еврей, атеист Феликс Светов, — уже и после его смерти задавался вопросом В. Кардин, — вдруг обратился в истого христианина? Ни малейшей внутренней логики, ни малейших предпосылок… Случайность, не более того. Но случайность, для меня лично необъяснимая и отдающая чем-то огорчительным»[2542].
И началась вторая жизнь С.: разорвав с привычным для него кругом, он активно участвует в правозащитном движении, вступается за А. Синявского и Ю. Даниэля, за А. Солженицына, печатается в самиздате и тамиздате, пишет исповедально-богоискательский роман «Отверзи ми двери» и книгу «Опыт автобиографии», а «Новый мир» А. Твардовского, еще недавно бывший для него родным, обличает в беспринципности, конформизме и сервильности: «Стоят ли хоть что-то журнальные номера, если страницы их захватаны жирными пятнами соусов от Дюссо»?[2543]
