Сейчас книги автора повестей «Правонарушители» (1922), «Перегной» (1923), «Виринея» (1924) почти не переиздаются. Да, собственно, кроме этих трех повестей, и переиздавать особенно нечего. Став на первом же съезде писателей в 1934 году членом правления ССП СССР, она до самой смерти так и пребывала в составе советской литературной элиты. Чему не помешали ни «бытовое разложение» (синоним алкоголизма на языке тех лет), ни то, что в 1937 году был арестован и вскоре расстрелян ее муж — литературный критик Валериан Правдухин; в январе 1939 года С. даже наградили орденом Трудового Красного Знамени. Но высокий писательский статус с тех пор никак, увы, не подтверждался новыми публикациями, к тому же год от года все более редкими[2549]. Талант бытописателя, в первых повестях несомненный, ушел, будто его и не было.
Соч.: Соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1968–1969; Соч.: В 2 т. М.: Худож. лит., 1980; Виринея: Повести. М.: Вече, 2012.
Лит.:
Если ставить диагноз, то С. был образцовым мегаломаном. У него все грандиозно.
И самооценка — «Я — человек постоянно действующего вдохновения»[2550].
И задачи, которые он как поэт перед собой ставил, что выливалось в необозримые лироэпические композиции — «Улялаевщину», «Пушторг», «Арктику», в стихотворные трагедии и драмы. Причем каждая из этих композиций понималась им как нечто совершенно исключительное, еще небывалое. Ну вот, например, из письма К. Зелинскому от 3 марта 1924 года:
«Улялаевщина» будет первым в истории русской литературы куском эпоса; в нем социально-общественная стихия переплетена с личной драмой и все это подожжено таким вихрем анархийщины, таким кровосмешением животной жизни и затхлой смерти, таким ядреным языком, образностью, сумасшедшим ритмом и пестротой приемов — что мне кажется, будто это писал не я один, а какой-нибудь коллектив, a-la Гомер или Шекспир, в единоличие которых так упорно не хотят поверить[2551].
И стиль его литературного поведения был таким же. «Честолюбив. Хочет быть „вождем“ — обязательно. <…> Хочет организовать группу союзников», — 3 ноября 1931 года записал в дневник В. Полонский[2552]. И ведь существовал же, действительно, пусть и с размытыми параметрами Литературный центр конструктивистов, где С. был неоспоримым лидером. Да и позже он в противовес социалистическому реализму носился, — как вспоминают мемуаристы, — с идеями то «социалистического романтизма» (Д. Самойлов)[2553], а то и вовсе «социалистического символизма» (А. Турков)[2554].
И даже противниками он выбирал себе только тех, чье первенство признавало общество. Сначала Маяковского — «Я был во главе отряда, который с ним враждовал…». Потом Твардовского — 19 октября 1954 года С. опубликовал в «Литературной газете» статью «Наболевший вопрос» о засилье в советской поэзии «трио аккордеон, баян, гармонь» (Твардовский, Исаковский, Сурков). А 18 октября 1956-го поместил там же статью «Народность и поэзия», смысл которой прояснил неделей позже в письме И. Эренбургу:
Поэма о Теркине это троянский конь: народная внешность при антикоммунистической сердцевине. <…> Для того чтобы парализовать влияние Теркина, необходимо в противовес ему создать обаятельный образ большевика, человека, который так же, как Теркин, вышел из народа, но в противоположность Теркину обладает революционным, коммунистическим взглядом на действительность. Такой образ еще не создан нашими поэтами: и это понятно — ленинец в частушку не влезет. Нужны иные масштабы[2555].
И в Пастернаке в поздние 1950-е годы, что многое объясняет, он видел тоже соперника, хотя ценители поэзии по инерции их по-прежнему объединяли: мол, «а в походной сумке — спички и табак, Тихонов, Сельвинский, Пастернак…»
