Люди ли меняются, жизнь ли их меняет, но С., вошедшему в историю с клеймом махрового черносотенца, рекомендацию в Союз писателей дали три еврея — П. Антокольский, Г. Рыклин и М. Светлов. Когда? В 1947 году.
К этому времени С. успел поработать на строительстве московского метро, поучиться в Литературном институте (1936–1940) и послужить рядовым в музыкантском взводе 8-й гвардейской Панфиловской дивизии. Не из худших были, по-видимому, и его первые книги с подчеркнуто миролюбивыми названиями — «Друзьям» (1939), «С добрым утром» (1948), — так что М. Светлов вряд ли лукавил, представляя С. «как безусловно талантливого и своеобразного поэта, с четко выраженной творческой индивидуальностью».
Однако 1947-й не 1949-й, когда страну захлестнул вал государственного антисемитизма. В Литературный институт, вместо изгнанных оттуда П. Антокольского и других преподавателей с подозрительными фамилиями, пришли новые мастера, и среди них С., продержавшийся на кафедре творчества более тридцати лет. И в стихах цениться стало уже не улыбчивое добродушие, выгодно отличающее раннюю лирику С., а совсем иное качество, в сталинские времена называвшееся идейностью, а десятилетиями позже гражданственностью.
И он стал гражданином, специализировавшимся, прежде всего, на сатире, на изобличении врагов советской власти и выметании недостатков из нашей социалистической действительности. Поначалу пошло неплохо — во всяком случае, его новые книги были в 1954 году выдвинуты на Сталинскую премию, что понималось как приглашение в круг советской писательской элиты. Но не срослось, так как эти премии сразу же после смерти корифея всех наук вручать перестали. Да и пить стал С. не по чину, поэтому современникам и запомнился как «горбатенький, почти всегда пьяный» полубомж-полупоэт: «Встает перед глазами картина: в Переделкине в забегаловке „У Никишки“ он в непотребном виде ползает на четвереньках за какой-то собачкой, ласкательно подзывая ее матерными словами».
А в результате, — продолжим цитировать мемуарный очерк К. Ковальджи, — С. озлобился, подался к мракобесам и заслужил эпиграмму, которая его пережила:
Друзья-опекуны из «мракобесов» совсем со счетов его не сбросили: регулярно избирали членом правления Союза писателей, вводили в редколлегию журналов «Москва» и «Крокодил», поставили даже одним из заместителей Л. Соболева в СП РСФСР, учрежденный в 1958 году. Но место в литературной табели о рангах уже определилось навсегда: во втором, еще вернее в третьем, в четвертом ряду автоматчиков партии.
Репутацию поэта-гражданина приходилось тем не менее поддерживать. И, видимо, поэтому, выступая 20 апреля 1966 года на пленуме правления СП РСФСР, С. счел своим долгом бросить ком грязи в только что осужденных А. Синявского и Ю. Даниэля:
Стоит внимания, что эти строки, опубликованные полутора годами позднее (Москва. 1967. № 10), оказались единственным во всей советской литературе стихотворным откликом на процесс по делу «наследников Смердякова». Но стоит внимания и то, что, поставив уже в 1969 году свою фамилию под письмом «Против чего выступает „Новый мир“?», ученик М. Светлова и П. Антокольского очутился в достойной компании с М. Алексеевым, П. Проскуриным, А. Прокофьевым, Ан. Ивановым и другими заединщиками.
Не исключено, что именно эти гражданские поступки стали дополнительным поводом для присуждения С. в том же году Государственной премии РСФСР имени Горького.
Что же до стихов С., то историки литературы, возможно, их и помнят. А вот читатели вряд ли.
Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Современник, 1983–1984.
После войны, завершающие годы которой выпускник Литературного института С. прослужил фронтовым журналистом, он был переведен в Воениздат, где, редактируя очередное издание поэмы «Василий Теркин», познакомился с А. Твардовским. И эта встреча оказалась судьбоносной, поскольку Твардовский, став главным редактором «Нового мира»,
