«Ударником» этого свежеиспеченного выпускника полиграфической фабрично-заводской школы называли, конечно, с большой натяжкой. Однако и в сборнике «Работа и любовь», и в четырех новых книгах, подряд последовавших тотчас за дебютом, завораживали такой комсомольский напор и такое жизнелюбие, что, — по словам М. Алигер, — С. мгновенно стал «наиболее заметной фигурой среди молодых поэтов. Он сразу привлек к себе внимание»[2672].
Причем не одними стихами, а еще и образом поведения — удивительно раскованным и, — выразимся по-нынешнему, — безбашенным. Например, — как с чужих слов рассказывает Е. Евтушенко, — С. то ли «публично справил малую нужду на портрет Сталина, который собирались подтянуть на веревках на фронтон здания»[2673], то ли, — как тоже с чужих слов сообщает Е. Винокуров, — «кием в бильярдной проткнул портрет Вождя»[2674]. Или налево-направо давал почитать невесть как попавшую к нему книгу А. Гитлера «Моя борьба», которую ЦК ВКП(б) издал крайне ограниченным тиражом и отнюдь не для распространения[2675]. Или грозился в знак протеста против писательских начальников публично покончить с собою[2676].
Нарывался, одним словом. И нарвался — 14 июня 1934 года, то есть за два месяца до открытия I съезда советских писателей, М. Горький ударил по С. и другим поэтам-хулиганам статьей «Литературные забавы», одновременно появившейся и в «Правде», и в «Известиях», и в «Литературной газете», и в «Литературном Ленинграде».
Политическим «врагом», как П. Васильев, С. в этой статье назван не был. Указано, однако, что от него «редко не пахнет водкой», а в тоне «начинают доминировать нотки анархо-индивидуалистической самовлюбленности, и поведение Смелякова все менее и менее становится комсомольским». В общем, еще не приговор, а только его обещание, так что С., отделавшегося взысканием по комсомольской линии, в Союз писателей все-таки приняли и лишь 22 декабря арестовали, а 4 марта 1935-го вместе с подельниками — поэтами Л. Лавровым и И. Белым — осудили на три года ИТЛ.
И это С. еще, можно сказать, пофартило, так как взятых позже его друзей П. Васильева и Б. Корнилова просто расстреляли. С. же отсидел свое в Ухтпечлаге и, осенью 1937-го выйдя на свободу, был в 1939 году даже восстановлен в Союзе писателей. Все можно было начинать с начала, но тут война, и С. удивительно не повезло: совсем недолго прослужив рядовым в Карелии[2677], он угодил в финский плен, где, по его собственному признанию на допросах, писал частушки для лагерной самодеятельности и (по содержанию, впрочем, невинные) заметки в газету для военнопленных «Северное слово».
Этого, понятно, было вполне достаточно, чтобы по освобождении из финского лагеря отбыть два года уже в советском проверочно-фильтрационном лагере под Сталиногорском (ныне Новомосковск). Условия, впрочем, там были для него относительно терпимыми: С. работал банщиком, затем учетчиком на шахте, стал позже даже ответственным секретарем в газете «Сталиногорская правда». И писалось ему неплохо[2678], и препятствий его стихам не чинили, так что в 1948 году вышел сборник «Кремлевские ели», встреченный статьями с говорящими названиями «Второе рождение» да «Заблуждения талантливого поэта», а в 1949-м появилась поэма «Лампа шахтера» о сталиногорском стахановце.
Жизнь, словом, продолжилась — вплоть до 20 августа 1951 года, когда С. снова взяли — то ли по доносу собратьев-поэтов, то ли просто как «повторника» и укатали на этот раз по полной — на 25 лет в Инту солнечной Коми АССР.
Прошений он, даже после смерти Сталина, не подавал, был в 1955-м амнистирован в общем порядке, а полностью реабилитирован и вовсе только 26 февраля 1969 года, став уже орденоносцем (1963, 1967), лауреатом Государственной премии СССР (1967), премии Ленинского комсомола (1968), всерьез претендующим на роль первого в кругу советских поэтов.
И надо сказать, что, судя по воспоминаниям современников, вопрос о своем месте в поэтической иерархии занимал С. до чрезвычайности.
Как-то, —
