До поры, впрочем, до времени, а когда баланс был к 1970 году, по его мнению, нарушен, Твардовского из «Нового мира» тут же убрали, как, впрочем, в том же году и А. Никонова из почвеннической «Молодой гвардии». Вроде бы и не кровожадный по натуре, оставляющий в тактических вопросах право (и обязанность) тащить и не пущать своим ретивым подчиненным, С. становился беспощадным, когда дело касалось стратегии, то есть событий, угрожающих, на его взгляд, самому существованию сложившегося порядка. В 1956 году он потребовал жестко подавить восстание в Венгрии, а в 1962-м рабочие волнения в Новочеркасске[2831]. В том же 1962-м, — как вспоминает Хрущев, — на заседании Президиума ЦК возражал (впрочем, неуспешно) против публикации «Одного дня Ивана Денисовича»[2832]. И наконец, именно по инициативе С. была в октябре 1958-го развязана беспрецедентная кампания по травле Б. Пастернака, а когда арестовали А. Синявского и Ю. Даниэля и А. Микоян, — по свидетельству его сына, — будто бы уже уговорил Брежнева ограничиться товарищеским судом, именно С. настоял на самой суровой уголовной каре[2833].
И причина была всегда одна: не столько наказать виновных, сколько сделать так, чтобы другим неповадно было — ни бунтовать, ни выходить на площадь, ни сочинять недозволенное и печататься за рубежом.
Охотников давать острастку — чтобы неповадно было — и сейчас хватает. А вот аскетов — чтобы жизнь прожить с казенной мебелью и копеечными литографиями по стенам, не оставив наследникам ни сбережений, ни машины, ни даже собственной дачи, — вряд ли много. Так их, однако, и раньше много не было.
Лит.:
Защитив в мае 1941 года кандидатскую диссертацию по теме «Проблема историзма в новейшей немецкой литературе», С. вскоре ушел на фронт: сначала ополченцем, потом политруком саперной роты, военным переводчиком, инструктором политотдела армии. Путь для молодого германиста ожидаемый. Неожиданным было лишь то, что уже в июле 1942-го он был отозван в Москву и в возрасте 25 лет (!) назначен главным редактором журнала «Интернациональная литература». Правда, через несколько месяцев журнал все-таки закрыли, но карьера С. продолжилась (ему «протежировал хороший знакомый его отца <…> Жданов», — предполагает переводчик Н. Любимов)[2834]. Так что, перемещаясь с одной номенклатурной должности на другую, побывав на ответственной работе и в Агитпропе ЦК, свое 30-летие С. встретил на посту директора Издательства иностранной литературы при Совете министров СССР.
Тогда же, в августе 1947 года, он был, впрочем, арестован — по обвинению в передаче американцам секретных сведений о советской атомной бомбе и (почему-то) о голоде в послевоенной Молдавии. Знавшие С. утверждают, что он пал жертвой подковерного соперничества между всесильными Ждановым, Берией, Маленковым и набиравшим силу Сусловым. Может быть, и так, но достоверно известно лишь то, что приговоренный к 25 годам лагерей, С. отсидел из них семь[2835], а в 1955-м был полностью реабилитирован, восстановлен в партии — и сразу же получил новое номенклатурное назначение: перекантовавшись несколько месяцев заместителем главного редактора Гослитиздата, стал с мая первым заместителем В. Кожевникова в журнале «Знамя». И это, — вспоминает Н. Кожевникова, — «оказалось стратегически безошибочно. <…> Его опасливая осторожность избавляла в какой-то мере главного редактора от постоянной, неослабной бдительности за коллективом руководимого им журнала»[2836].
«Рафинированный интеллигент», по определению А. Вознесенского[2837], европейски образованный, «обаятельно-любезный, и после лагерных мытарств сохранивший или восстановивший лощеную элегантность, остроумный, но не едко, не озлобленно»[2838], С., вне всякого сомнения, добавил лоска кожевниковскому журналу — и как «единственный человек в редакции, который разбирается в поэзии», и как мастер поддержать разговор на любую безопасную тему.
Впрочем, лишь на безопасную. И мы не знаем, отклонял ли С. (вместе с В. Кожевниковым) рукопись романа «Доктор Живаго», в 1956 году переданную Б. Пастернаком в «Знамя», но точно знаем, что в истории с гроссмановской «Жизнью и судьбою» участие он принял. Правда, судя по сохранившимся стенограммам, скорее вынужденное: что называется, noblesse oblige. Да и особой свирепостью не отличился, только — вполне, кстати, резонно — заметил, что «в романе проскальзывает сочувствие и скорбь по поводу судьбы лидеров оппозиции» и что
