Из этой установки, собственно, и выросла не афишируемая, но всем понятная программа обновленной «Литературной газеты»[2846], куда А. Чаковский в конце 1965 года позвал С. на роль своего первого заместителя. И — едва тот согласился, выговорив себе самостоятельность во всем, что касалось тактики, — тут же «преспокойненько отправился в отпуск»[2847].
Так оно и дальше пойдет:
А. Чаковский, —
Руки у С. были развязаны. И можно было отделы экономики, науки, комвоса (коммунистического воспитания) и социально-бытовых проблем комплектовать, что называется, из первых перьев, не слишком обращая внимание на их партийность и национальность. И можно было дирижировать боями с Аэрофлотом и Минздравом, иными всякими ведомствами, кроме, естественно, силовых и идеологических. И можно было ввести в обычай судебные очерки, защищая честь и достоинство рядовых сограждан так, чтобы каждый случай прочитывался как типичный. И озорникам из Клуба «12 стульев» тоже можно было дать волю…
Удавалось, конечно, отнюдь не все. И, конечно, «Гайд-парком при социализме» или «клапаном на перегревшемся паровом котле» эту газету называли не без иронии. Однако ее тираж, дойдя до миллиона, пошел дальше, дальше — и небеспричинно: «тогда, в те прошлые годы, — размышляет С., — мы, даже не мечтая о свободе печати, все уже умудрялись кое-чего добиваться»[2849].
И, —
Однако это все вторая, по тогдашнему выражению, тетрадка газеты, статьи о жизни. А что же собственно литература? С нею С., как он сам признается в мемуарах, знаком был слабо да и не слишком ею интересовался, рассматривая противостояние «Нового мира» А. Твардовского и кочетовского «Октября» как «войну алой и белой розы»[2851], а литературные разделы газеты понимая то ли как докучно обязательный придаток, то ли как своего рода мопассановскую Пышку, что своею честью должна заплатить за возможность золотым перьям из второй тетрадки пробить в печать что-либо стоящее.
Здесь правила игры диктовались Союзом писателей и, разумеется, Отделом культуры ЦК, с которыми сверяли решительно все — от выбора авторов до содержания или, случалось и такое, даже до заголовков потенциально опасных статей и рецензий. Разрешенным максимумом «Литгазеты» стал баланс: «если в этом номере печатались „левые“, то в следующем непременно надо было дать „правых“, и наоборот», а одно мнение о приметной книге уравновешивалось другим.
Вроде бы и невелика, по нынешним понятиям, радость, но и она была школой плюрализма, и она ценилась как читателями, так и сотрудниками литературных отделов, их авторами, точно знавшими, что каждая публикация в «Литгазете» будет замечена.
Так и прошли почти 15 лет, пока в субботу 19 мая 1980 года на дачу к С., только что награжденному премией Ленинского комсомола, не заехал А. Чаковский:
— Я от Зимянина, — сказал он. — Вас переводят из газеты на другую работу…
— За что? Почему?
— Зимянин сказал, что вы сами все знаете, мне ничего не объяснил. Он непреклонен.
С утра в понедельник об этом известили коллектив редакции, и по Москве поползли слухи: то ли что снят С. был по приказу А. Громыко за статью о махинациях в мидовском жилищном кооперативе[2852], то ли «в этом драматически нелепом происшествии замешан злой анекдот, рассказанный не тем, от кого могли это ожидать, и, главное, совсем не тому человеку»[2853], то ли и вовсе, что С. будто бы «перепродавал иконы, издал в ФРГ свою книжку, а гонорар утаил»[2854].
