рассматривая 1937 г. как роковую веху в нашей истории, как первопричину и наших военных неудач, писатель скорбит о том, что разгром оппозиции не позволил осуществиться той сомнительной «демократии», о которой он тоскует[2839].
Это, наверное, и есть осмотрительность: подчиняться, когда неповиновение может стоить если не головы, то кресла, и стараться все же не слишком замарать себя, когда это возможно. Так — выразительный пример — написав по заказу госбезопасности отрицательный отзыв о книгах Абрама Терца[2840], от чести стать еще и общественным обвинителем на процессе 1966 года С. сумел все-таки уклониться.
И та же осмотрительность — в трудах о западноевропейской литературе, которая, несмотря на тринадцать лет службы в «Знамени», занимала его явно больше, чем советская. С одной стороны, он, разумеется, публично осуждал всяческий модернизм и происки международной реакции, с другой же, способствовал изданию в СССР авторов, «сомнительных» с точки зрения соцреализма, был редактором собраний сочинений Т. Манна, С. Цвейга, Л. Фейхтвангера, одним из первых в нашей стране сочувственно написал и о К. Гамсуне, и о М. Прусте, и о Ф. Кафке, и о Э.-М. Ремарке. Все про себя понимая, он даже заметил как-то в одном из разговоров: «Но на том свете мне, наверное, зачтется то, что я пробивал и роман Томаса Манна[2841], и Гамсуна, и Кафку»[2842].
Но это уже позднейший разговор, конечно, когда в 1968 году С. был переведен из «Знамени» директором академического Института мировой литературы, стал членом редколлегий журналов «Вопросы литературы» и «Иностранная литература», а также 200-томной «Библиотеки всемирной литературы», возглавил (вместе с академиком Н. И. Конрадом) работу над 10-томной академической «Историей всемирной литературы».
Отзываются о годах его директорства в ИМЛИ, да и о его собственно научных заслугах, по-разному. Но несомненно одно: в сравнении как со своими предшественниками И. Анисимовым и В. Щербиной, так и, равным образом, со сменившими его на этом посту Ю. Барабашом и Г. Бердниковым, С. явно был меньшим злом, и плюсы столь же явно перевешивают минусы.
Власть отметила его двумя орденами Трудового Красного Знамени, произвела в члены-корреспонденты Академии наук (1968), а посмертно наградила Государственной премией СССР (1975) и выпуском, что нечасто бывало с литературоведами, трехтомного собрания сочинений. И кто знает, возможно историки западноевропейской литературы иногда обращаются к этим сочинениям и сегодня.
Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1984–1985.
Выпускники Московского института международных отношений получали распределение если не в МИД, то, как правило, за границу — дипломатами, журналистами либо разведчиками, что сплошь и рядом, впрочем, прекрасно совмещалось. А вот С. с его «красным» дипломом в 1951 году направили — не спрашивайте почему[2843], хотя, возможно, просто по пятому пункту в анкете — во владимирскую молодежную газету «Сталинская смена». Хоть и близко от Москвы, но все же провинция, и отличиться было не просто. Но он уже тогда работником был, видимо, образцовым, так что вступил в партию (1953), вырос в редакции до должности ответственного секретаря и в 1955 году сумел-таки вернуться в столицу.
Пять лет ушло на службу заведующим отделом в газете «Вечерняя Москва», и вот новое назначение — помощником первого секретаря Московского горкома КПСС (1961–1963) сначала у П. Демичева, потом у Н. Егорычева, и эта работа, — процитируем самого С., — «полуслугой, полувладыкой»[2844] дала ему многое, и отнюдь не только связи, не только высокую спичрайтерскую квалификацию и умение свободно ориентироваться в коридорах власти.
«Я должен был быть доволен, — вспоминает С. — Но рвался я в газету, на творческую работу»[2845]. И получил ее, в возрасте 34 лет возглавив газету «Вечерняя Москва», которая воспринималась не более чем как «городская сплетница», но могла, и это быстро доказал новый редактор, стать мало того что влиятельным, так еще и популярным изданием. В киоски «Союзпечати» начали выстраиваться очереди, а подписной тираж за три года вырос вдвое.
И это талант, конечно, но особого рода — редакторский, реализующий себя не собственными текстами, а точно подобранными текстами сотрудников и внештатных авторов, точно подобранных в команду единомышленников.
И это уже тогда обнаружившаяся принципиальная установка — ни в самой малой степени не покушаясь на основы власти, на правящую идеологию, шаг за шагом добиваться того, чтобы в условиях хоть недоразвитого, хоть переразвитого социализма жизнь обычных людей стала более сносной.
