Корней Иванович Чуковский прислал в Союз писателей Прокофьеву следующую телеграмму: «Скорблю о преждевременной смерти Елены Михайловны Тагер. Живой укоризной встает перед нами обаятельный образ этой талантливой и благородной страдалицы»[2868].
Соч.: Десятилетняя зима. М.: Возвращение, 1994.
По образованию и профессии Т. — тогда еще, конечно, Павлинов — был паровозным машинистом, но с 1946 года смыслом его жизни стал отнюдь не железнодорожный транспорт, а подпольная артель «Золотая собака», где записывали для продажи так называемую музыку на ребрах.
Естественно, что 5 ноября 1950 года его с подельниками взяли, — как сказано в обвинительном заключении, — за «изготовление и распространение граммофонных пластинок на рентген-пленке с записями белоэмигрантского репертуара, а также сочинение и исполнение песен, с записью их на пластинки, хулиганско-воровского репертуара в виде блатных песенок»[2869]. Ему бы испугаться и раскаяться, но на суде он будто бы заявил: «Я фокстрот танцевал и фокстрот танцевать буду!»[2870], так что, выйдя в 1953-м по амнистии на свободу, свой бизнес продолжил — вплоть до конца 1950-х, пока случайно не попал в ЛИТО «Нарвская застава», и, — вспоминает Т., — «все мои другие интересы — собирание коллекций, фотографирование, звукозапись на ленту магнитофона понравившейся музыки — отошли на второй план»[2871].
Стихи и песенки он, собственно, начал писать еще в лагере и, ободренный новыми друзьями, напечатался в двух номерах самиздатского альманаха «Призма» (1961, 1962) — еще под псевдонимом Всеволод Бульварный, а приняв в память о сибирской отсидке фамилию Тайгин и тем самым, — говорит Г. Горбовский, — «как бы совершив поэтический постриг»[2872], даже выпустил, почему-то в Стокгольме, свою первую книжку «Асфальтовые джунгли» (1964).
Однако — случай редчайший! — чужие стихи он любил больше своих, вполне симпатичных, но не более того, поэтому и в историю вошел не как поэт, а как издатель. То есть сначала на трофейном Rheinmetall, а потом на импортной Kolibri стал перепечатывать особо понравившиеся стихи особо понравившихся ему авторов и книжечки эти переплетать, так что выглядели они почти как настоящие. Были в их числе избранные произведения Н. Гумилева, И. Северянина, М. Цветаевой, О. Мандельштама, но преимущественный интерес Т. клонился к стихам еще отнюдь тогда не статусных К. Кузьминского, Г. Горбовского, Г. Алексеева, И. Бродского, Я. Гордина, Д. Бобышева, так что в итоге сложилась библиотечка питерского (и отчасти московского) андеграунда в полторы сотни изящных томиков. Объемом каждый в 10–40 страничек, и каждый тиражом не более 10 копий, на каждом порядковый номер и обозначение издательства: Бэ-Та, то есть Борис Тайгин.
И возникает вопрос: зачем, работая светотехником на Ленфильме, киномехаником в Доме кино (1954–1976), вагоновожатым грузовых трамваев (1976–1988), Т. ночи напролет просиживал за пишущей машинкой и самодельным переплетным станком? Для продажи этих книжек? Так тиражи, напомним, микроскопические, их даже в самиздат не запустишь. Конечно, рассказывают, что Н. Рубцов был принят в Литинститут по предъявлении своей первой, именно «тайгинской», книжечки «Волны и скалы» (1962). И, конечно, Г. Горбовский, уже в постперестроечные годы составляя собрание своих сочинений, ориентировался не столько на собственный архив, сколько на продукцию Бэ-Та, где вышли, по разным подсчетам, то ли более тридцати, то ли чуть ли не более ста его сборничков.
Но это, собственно, и все, так что вопрос о целеполагании растянувшейся на долгие годы издательской деятельности Т. вполне уместен. Хотя какая, с другой стороны, разница? Если вагоновожатый Т., заслужив к пенсии значок «100 000 километров без аварий», был в Питере известен решительно всем стихотворцам.
Толстенький, коротко стриженый, с полным ртом золотых зубов («Если у меня заболит зуб, я иду к врачу и говорю: — Рви, и ставь золотой!»), в обвисших брюках, с толстым потрепанным ученическим портфелем, в котором аккуратно — по папочкам — сложены рукописи, всегда аккуратно закутанный в шарф и при перчатках — надо же заботиться о своем здоровье! всегда точный — минута в минуту, Боря был бы идеальным директором любого издательства. Да он и был им, —
