А в марте 1938-го ее вновь арестовали — на этот раз чтобы добыть компромат против руководителя Ленинградской писательской организации Н. Тихонова, вокруг которого, по версии следствия, «примерно с 1931 года группировались антисоветски настроенные писатели: Заболоцкий Н. А., Корнилов Б. П., Добычин Л. И., О. Мандельштам, Целсон, Колбасьев С. А., Эрлих В. И., Дмитроченко И. Т., Калитин П.»[2859].
Масштабный, как замышлялось, процесс то ли развалился, то ли был отменен вышестоящими инстанциями, так что Н. Тихонов остался на свободе и в январе следующего года даже награжден орденом Ленина, Б. Лившица, проходившего по тому же делу, расстреляли, Н. Заболоцкий, в том числе и на основании показаний, вырванных у Т., получил 5 лет лагерей, а сама Т., приговоренная к 10 годам ИТЛ, этапирована на Колыму.
И там, что называется, от звонка до звонка. Причем ее, уже и отправленную в 1948 году на вечное поселение сначала в Магадан, затем в Бийск, в 1951 году арестовывают снова и снова требуют показаний, в частности, против Н. Заболоцкого. Но опыт каторжницы — это опыт каторжницы, так что Т. отказывается не только сотрудничать со следствием, но и от показаний, которые дала в 1938 году. Итог — еще три года спецпоселения в Северном Казахстане, откуда ее освобождают лишь в сентябре 1954-го.
Властям бы повиниться перед незаконно репрессированными. Но нет же, Т. вплоть до реабилитации в 1956 году проживание в Москве и Ленинграде запрещено. Поэтому она уезжает к дочери в Саратов, и слава Богу, — рассказывает В. Огрызко, — что
все хлопоты о Тагер взвалила на себя семья Корнея Чуковского. Они прислали Елене Михайловне в Саратов и деньги, и какие-то вещи[2860], а главное — предложили работу. Корней Иванович, схоронивший перед этим свою жену, позвал Тагер к себе на дачу в подмосковное Переделкино, чтобы совместными усилиями выверить для печати новую книгу воспоминаний о Репине. И весь месяц, пока Тагер жила в Переделкино, Чуковский продолжал звонить в прокуратуру, добиваясь для Елены Михайловны полной реабилитации[2861].
В конечном (и лишь в конечном) счете справедливость вроде бы (и только вроде бы) восторжествовала. Правда, — 13 марта 1956 года сказала Т. в письме Л. Шапориной, — «умерщвленных товарищей не вернешь, но я счастлива, что дожила до отмены клеветы, тяготевшей над их памятью. Знаете, как называют нашу эпоху? Поздний реабилитанс»[2862].
Да и дела самой Т. пошли — опять-таки вроде бы — на лад: она была восстановлена в Союзе писателей, смогла наконец, пусть и на птичьих правах, без жилья, вернуться в Ленинград, переиздала в обновленном составе книгу «Зимний день» (1957), опубликовала в Ученых записках Тартуского университета (1961, вып. 104) короткий мемуарный очерк «Блок в 1915 г.»[2863]. Но новым сочинениям ходу не было, и отношения с писательской организацией с самого начала не сложились. В. Панова, известная в общем-то своим добронравием, даже заявила на одном из собраний: «Хватит с нас возни с этими реабилитированными»[2864] — и Т. ответила самым, пожалуй, известным своим стихотворением: «Ну, правильно! Хватит с вас этой возни, / Да хватит и с нас, терпеливых, / И ваших плакатов крикливой мазни, / И книжек типически лживых. <…> Задача для вас оказалась легка: / Дождавшись условного знака, / Добить Мандельштама, предать Пильняка / И слопать живьем Пастернака. / Но вам, подписавшим кровавый контракт, / В веках не дано отразиться, / А мы уцелели. Мы живы. Мы факт. / И с нами придется возиться»[2865].
Стихи Т., не принимая в расчет ее трагическую биографию, по одной лишь эстетической шкале оценивать трудно. Известно, что А. Ахматова не только ходатайствовала за Т. в процессе реабилитации, но и, — по свидетельству Д. Максимова, — плакала над ее стихами[2866], а на титульной странице своего томика в «Библиотеке советской поэзии» оставила надпись: «Елене Тагер, чьим стихам я предрекаю долгую и славную жизнь»[2867].
Увы, пророчество не сбылось. При жизни ни одно из лагерных и послелагерных стихотворений Т. напечатано не было. Так что она увидела только домодельный сборник «Сквозь пурги…», на машинке отпечатанный Б. Тайгиным в количестве восьми экземпляров.
И из жизни, — как рассказывает Л. Шапорина, — Т. ушла 11 июля 1964 года «в полном одиночестве». Через два дня, 14 июля, вскрыли дверь ее квартиры. Похороны состоялись 15 июля, и «провожали гроб главным образом „колымчане“, друзья с Колымы, и некоторые старые друзья, вроде меня». Только
