говорит К. Кузьминский[2873].
В перестроечные и постперестроечные годы, когда Т. ушел на покой, его тоже не забыли: выпустили уже типографским способом три книги его стихов, представили его коллекцию на первой в России официальной выставке самиздата в Бироновых конюшнях (2000) и простились с ним сборником дружеских воспоминаний.
Неудивительно: собиратель стихов Т. и сам, — как отчеканил Б. Констриктор, — «был стихотворением. Понял это после его смерти… Его трамвай не заблудился…»[2874]
И жаль одного: что дневник «По горячим следам», который Т. вел с 1960 года до самой кончины, издан пока только в извлечениях.
Соч.: Право на себя. СПб., 1992; Русский коллаж. СПб., 1999; Из дневника Бориса Тайгина // Пчела. 2001. № 32; Бездорожьем — за горизонт: Избранные стихи. СПб., 2005.
Лит.:
Посвятив одно из самых известных своих стихотворений бесприютно трагической судьбе О. Мандельштама, Т. подытожил: «Так и надо жить поэту».
Но свою жизнь он прожил совсем иначе: не чувствуя себя современником века, но и не переча ему. Другой удел и биография другая: учился в частной елисаветградской гимназии, затем, уже после переезда в Москву (1923), на Высших государственных литературных курсах (1925–1929), зарабатывал на хлеб стихотворными фельетонами в «Гудке», сочинением пьес для Всесоюзного радио, много чем еще.
Стихи писались, — как выражался сам Т., — «с горшка»[2875], и два из них в годы учения были даже опубликованы — четверостишие «Свеча» в студенческом сборнике «Две зари» (1927) и стихотворение «Хлеб» в «Прожекторе» (1928. № 14). Однако время повернуло уже к сталинскому абсолютизму, и ход тому, что и как писал Т., на десятилетия был перекрыт.
Положение спас старший товарищ Г. Шенгели, призвавший его вместе с другими молодыми осознанно «несоветскими» поэтами (М. Петровых, В. Звягинцева, С. Липкин, А. Штейнберг и др.) к работе над переводами с языков народов СССР. Спрос в первую очередь был, конечно, на стихотворные славословия вождям, так что и им вынужденно отдана щедрая десятина, но, к счастью, был спрос и на национальную классику, поэтому из переводов Т. именно она и помнится: Кемине и Махтумкули, Молланепес, каракалпакский эпос «Сорок девушек», стихи Саят-Новы, Григола Орбелиани, Важа Пшавелы, Егише Чаренца, а многими годами позже книга лирики Абу-ль-Аля аль Маарри.
Т., конечно, жаловался: «Для чего я лучшие годы / Продал за чужие слова? / Ах, восточные переводы, / Как болит от вас голова». И, наверное, прав М. Синельников, напоминая строки Г. Шенгели: «И за горстку денег продан / В переводчики поэт…». Но эта дань времени, создавшая, суммарно говоря, великую школу русского перевода, меньше, чем другие, противоречила понятиям о чести, позволяя выгородить свой островок в свихнувшемся миропорядке. Душа же была поглощена собственными стихами, скапливавшимися в ящиках письменного стола, и так называемой личной («лишней», как шутил поэт) жизнью: рождением детей, чередой браков и любовных увлечений, включая мгновения, разделенные с М. Цветаевой.
На фронте Т., члена Союза советских писателей с 1940 года, определили в армейскую газету «Боевая тревога», и он служил, как все военные писатели: участвовал в боевых действиях, стал гвардии капитаном, получил орден Красной Звезды, а если чем и прославился, то тем, что уже в мае 1942-го написал при участии рядового М. Косенко застольную песню «Наш тост» (1942). Но и то — бравурного финала «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, / Выпьем и снова нальем!..» нет ни в первоначальном тексте, ни в более популярной версии этой здравицы, которую предложил другой поэт-фронтовик П. Шубин, и исследователи предполагают, что сакральный куплет с именем Сталина внес кто-то еще и уже в послевоенные годы.
Война, впрочем, кончилась для Т. задолго до дня победы. 13 декабря 1943 года он был ранен разрывной пулей и после ампутации ноги в 1944 году демобилизован. Вернулись привычные занятия переводами, появилась надежда, что теперь-то удастся выпустить книгу собственных стихов. И, несмотря на то что чуткая Е. Книпович во внутренней рецензии причислила автора «к тому Черному Пантеону, к которому принадлежит Ахматова, Гумилев, Мандельштам и Ходасевич», книгу все-таки сверстали, довели до стадии сигнальных экземпляров, но в свет не выпустили.
