Однако «Правда» промолчала, нападки пригасили[2894], да и В. Ермилов, объясняясь с членами литгазетовской редколлегии, поспешил заверить, что у него «нет более близкого и любимого поэта в советской литературе, чем Твардовский»[2895]. Статус лучшего, талантливейшего за Т. тем самым сохранился: ему единственному из русских стихослагателей доверили прочесть оду в честь 70-летия вождя на торжественном собрании в Большом театре[2896], его на XIX съезде избрали членом Центральной ревизионной комиссии КПСС (1952). Самое же главное — в 1950 году Т. неожиданно для себя стал главным редактором «Нового мира», и, — вспоминает Б. Закс, —
эти первые четыре года его редакторства, в сущности говоря, были его редакторским университетом, потому что он пришел совершенно неопытным человеком, ничего не зная о технике издания журнала и т. д. У него было одно только желание: не печатать плохое и печатать как можно больше хорошего[2897].
Намерение славное, но в отношении к чужим стихам Т. был всегда очень уж избирательно переборчив, а качественной прозы на каждый номер в те затхлые годы было не набраться. Выручить, и это вполне совпадало с его гражданской позицией, могли только прямые публицистические высказывания. И они — не сразу, совсем не сразу, — но в «Новом мире» пошли: В. Померанцев «Об искренности в литературе» (1953. № 12), М. Лифшиц о дневниках М. Шагинян (1954. № 2), Ф. Абрамов о людях колхозной деревни в послевоенной прозе (1954. № 4), М. Щеглов о «Русском лесе» Л. Леонова (1954. № 5).
Да и задержанная тогда на пути к печати поэма «Теркин на том свете» была таким же непозволительно прямым высказыванием. В итоге Т. увольняют, но он продолжает вести себя так, как другим не разрешено, — например, публикует в сборнике «Литературная Москва» (февраль 1956 года) главу «Друг детства», где едва ли не впервые в советской литературе сказано о репрессиях и репрессированных сталинской поры. И в составе кадрового резерва его держат по-прежнему. Если вольнодумные кооператоры, объединившиеся вокруг «Литературной Москвы», прочат его на роль главного редактора затеянного ими журнала «Современник»[2898], то и власть предлагает ему новые назначения — сначала в возрождавшуюся, но так и не возрожденную «Красную новь»[2899], затем в «Октябрь»[2900] и наконец, весной 1958-го, снова в «Новый мир».
Началось нехорошо — с необходимости печатать отказное письмо Б. Пастернаку, составленное еще предыдущей, симоновской редколлегией журнала, о чем, — как рассказывают, — Т. впоследствии сожалел и больше никогда в грязные дела не ввязывался: как сказано в докладной записке Д. Поликарпова, на заседании 27 октября 1958 года, где Пастернака исключали из Союза писателей, Т. не был «по болезни»[2901], осуждать А. Синявского и Ю. Даниэля в феврале 1966-го отказался, на партийном собрании в «Новом мире», где полагалось одобрить оккупацию Чехословакии в августе 1968-го, тоже демонстративно отсутствовал.
Антисоветчиком, впрочем, он, кандидат в члены ЦК КПСС (1961–1966), никогда не был, искренне веря в возможность улучшить, облагородить и советскую власть, и советскую литературу как отчаянно смелыми публикациями, так и своими особыми отношениями с первыми лицами государства. И надо отметить, что при Хрущеве эти особые отношения срабатывали: так, только с личной санкции дорогого Никиты Сергеевича были опубликованы и глава «Так это было» из поэмы «За далью — даль» (Правда. 29 апреля — 1 мая 1960; Новый мир. 1960. № 5), и поэма «Теркин на том свете» (Известия. 17 августа 1963; Новый мир. 1963. № 8), и, разумеется, солженицынский «Один день Ивана Денисовича» (Новый мир. 1962. № 11).
Возможно, стань Хрущев единоличным цензором «Нового мира», как Николай I у Пушкина, положение журнала было бы лучше. Однако жалует царь, да не жалует псарь, и едва ли не все литературные вельможи того времени, едва ли не весь партийный аппарат, соединились в противостоянии Т. и его «Новому миру». Наносить удары впрямую по поэту до поры до времени остерегались: его книги по-прежнему ежегодно выходили массовыми тиражами, и диссертации о них писались, и Ленинскую премию он в 1961 году получил. Зато распускали гаденькие слухи, «что „НМ“ перенаселен евреями и они определяют его линию», причем «не все, мол, знают, что и Твардовский еврей, правда не чистый, по матери, польской еврейке»[2902]. Присуждение Солженицыну Ленинской премии в 1964 году было заблокировано, цензура раз за разом задерживала уже готовые номера, новомирские публикации безбоязненно полоскались уже не только в печати, но и в партийных документах, с трибуны высоких съездов.
