От своих обязанностей гражданина он и дальше не отлынивал: публично заступился за осужденного и явно не близкого ему И. Бродского[2910], подписал и «письмо 25-ти» о недопустимости «частичной или косвенной реабилитации И. В. Сталина» (1966)[2911], и обращение к IV съезду писателей против цензуры (1967), организовал письмо писателей к Брежневу в защиту А. Твардовского и вместе с А. Твардовским же выручал из психушки Ж. Медведева (1970). Однако, до последних дней оставаясь, — по словам Е. Сидорова, — «личностью огромного общественного темперамента»[2912], Т. никогда не был ни человеком какой бы то ни было команды, «журнальной партии», ни лидером сопротивления, так что друживший с ним В. Смехов отмечает и «антипатию к публичности, к эстрадной показухе», и его «неумение „вырасти“ в общественного деятеля — покровителя себе подобных».
Его путь, — продолжает В. Смехов, — путь «кабинетного одиночки», добывающего свою личную истину в бореньях, прежде всего, с самим собой и с тем, что другие люди готовы принять как непреложную данность[2913]. Так и от марксизма он отказался лишь после того, как от корки до корки прочел полное собрание сочинений Ленина, испещрив поля карандашными комментариями самого язвительного свойства[2914]. Так и в бой с религией он, едва ли не единственный из крупных писателей Оттепели, вступил отнюдь не по наущению властей, а по собственной инициативе, решив, что слепая вера в Бога, как и такая же слепая вера в коммунизм, отнимает у человека свободу воли и свободу выбора.
О «Чудотворной» (Знамя. 1958. № 5)[2915], об «Апостольской командировке» (Наука и религия. 1969. № 8–10), других антиклерикальных художественных и публицистических сочинениях Т. сейчас предпочитают не говорить. И это, может быть, правильно, но нелишне напомнить, что интеллигентская среда при Оттепели была едва ли не сплошь атеистической. Так что на тендряковскую статью о девушке, собравшейся в монастырь, «Куда ты идешь, Лида?» (Литературная газета, 5 марта 1960) с горечью и болью откликнулся лишь церковный самиздат, и А. Краснов-Левитин увидел в этой статье «нечестный поступок» и «грязный пасквиль», ибо «те, против кого он направлен, — обречены на гробовое молчание»[2916]. Тогда как, приветствуя «Чудотворную», новомирский идеолог И. Виноградов «одной из самых грандиозных задач человечества» не колеблясь назвал «освобождение людей от пут религиозного мировоззрения, несовместимого с единственно достойным человека научным взглядом на мир»[2917].
Что ж, времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Вот и Т., не поступаясь своим атеизмом, с годами помягчел, отметил в одной из газетных статей, что «верующий в бога не враг, он заблуждается, наш долг — переубедить, перевоспитать его»[2918], и даже обращался в ЦК с предложением не только свернуть оголтелую антицерковную пропаганду, но и многое в христианском вероучении поставить на службу нравственному самосовершенствованию.
Именно на это — на возможность нравственного самосовершенствования личности, достигаемого в жестоких конфликтах как с реальностью, так и с собственным эгоизмом, — Т. в зрелые его годы только и надеялся. Об этом и «школьные повести», и поздние романы, и развернутые письма-трактаты, которые он адресовал, но так и не отправил А. Солженицыну, А. Сахарову, категорически не соглашаясь ни с солженицынским упованием на религиозное преображение России и российского общества, ни с сахаровской мечтой о демократизации и грядущей конвергенции с Западом, к чьим стандартам Т. тоже, по правде говоря, относился с изрядным скепсисом.
Понятно, что вести этот спор в открытой печати было для него по понятным опять-таки причинам абсолютно невозможно, а к самиздату и тамиздату Т. даже не примерялся. Поэтому, хоть и окруженный надежными друзьями, в послеоотепельные полтора десятилетия он чувствовал себя пусть независимым, но интеллектуально одиноким — и ни с диссидентами, и ни с властью. Был, — как сформулирует Д. Быков, — «для начальства — не свой, для интеллигентов — половинчатый»[2919].
Однако книги, преодолевая сопротивление цензуры, все-таки множились, множились и фильмы, постановки по его романам в БДТ у Г. Товстоногова, в «Современнике» у О. Ефремова, в других театрах. Окончательно вроде бы утвердилась и репутация — писателя беспокойного и беспокоящего, однако же легального, чьи произведения, — по словам Д. Гранина, — «всегда шли по самому краю дозволенного, отодвигая эту границу по мере сил…»[2920]
Но и пяти лет после безвременно ранней кончины писателя не минуло, как перед читателями открылся иной или, — как написала Н. Иванова, — «потаенный Тендряков»[2921]: автор «Покушения на миражи» (Новый мир. 1987. № 4–5), «Пары гнедых», «Парани», «Хлеба для собаки», «Донны Анны» (Новый мир. 1988. № 3), «Охоты» (Знамя. 1988. № 9), блистательного памфлета «На блаженном острове коммунизма» (Новый мир. 1988. № 9), иного многого.
