И в печати, конечно, и не столько в печати, сколько на интеллигентских кухоньках о Т. тоже ожесточенно спорят. Отнюдь не о качестве прозы — оно для всех уже несомненно, а о ее смысле, сталкивающем «терпил», чья жизнь, будто и нет никакого нравственного закона, определяется исключительно обстоятельствами времени и места, с максималистами, бросающими самоубийственный вызов этим обстоятельствам. От Т. ждут «отчетливой гражданской позиции», ждут, что он, может быть, сдвинется к прямому диссидентству, но его проза к социальному критицизму несводима, и если, по тогдашнему обычаю, вычислять, «против чего» она направлена, то выяснится, что Т. бунтует, — как сказано в «Записках соседа», — «против горечи жизни, против несправедливости судьбы, против… да бог знает против чего еще. Против смерти, что ли. Против обыкновенного житейского ужаса нигде и никогда, с чем мы примиряемся в жизни».
В «Доме на набережной» (Дружба народов. 1976. № 1), в «Старике» (Дружба народов. 1978. № 3), во «Времени и месте» (1981. № 9), в постановках «Обмена» (1976) и «Дома набережной» (1980) на сцене Театра на Таганке, люди узнавали себя, свое время, свои беды, и рассказывают, что даже М. Суслов, давая добро публикации рискованного «Дома на набережной», будто бы заметил, «что это правда, что все мы так жили».
Официальным почетом Т. обласкан не был: всего лишь юбилейная, как у всех, медаль «За доблестный труд» в 1970-м и скромный орден «Знак Почета» по случаю 50-летия в 1975-м. Но эта беда невелика, так как читатели за его новыми книгами гонялись, и переводы на основные мировые языки шли нарастающим потоком. Кто знает, возможно и выдвижение на Нобелевскую премию в 1981 году по представлению Г. Бёлля увенчалось бы успехом.
Но Т. внезапно умер раньше, оставив созданную им традицию «городской прозы». И оставив книги, которые будут переиздаваться, пока существует русская литература.
Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1985–1987; Исчезновение. Старик. Отблеск костра. М.: Моск. рабочий, 1988; Избр. произведения: В 2 т. М.: Дом книги, 2005.
Лит.:
Самый, может быть, классический шестидесятник в отечественной филологии, Т. после демобилизации (март 1945), поступил в Харьковский университет, через год перевелся на филологический факультет МГУ, а по окончании в 1950-м был принят в аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию на кажущуюся сейчас для него странной тему «Некрасовские традиции в дооктябрьском творчестве Я. Коласа» и с 1953 года преподавал на том же факультете историю русской литературы первой половины XIX века.
Да, и это тоже важно, в 1955 году Т. стал членом КПСС. Что, однако, его карьере никак не поспособствовало: во всяком случае, коллеги по факультетскому террариуму не дали ему ни защитить докторскую диссертацию, ни получить профессорское звание. Зато о лекциях Т. и, в особенности, о его лермонтовском семинаре до сих пор рассказывают легенды: мало того, что на тухлом тогда филфаковском фоне семинар, — по словам А. Журавлевой, — стал «территорией умственной свободы», так еще и семьей: например, поколение 1956–1958 годов вместе с своим научным руководителем ездило на целину, поколение 1967–1972 годов в стройотряды, тоже возглавлявшиеся Т.
Да и мало ли куда еще они ездили, в том числе в Саранск к М. Бахтину, которого Т. открыл для себя и, соответственно, для студентов в сентябре 1961 года. К этому времени он уже десятилетие как печатался (первой, еще в октябре 1950 года, публикацией стала рецензия на стихи Л. Татьяничевой в «Литературной газете»), а в 1961-м выпустил нечто вроде футурологического манифеста — книгу «Товарищ время и товарищ искусство».
