Став интеллектуальным бестселлером Оттепели, она наделала шуму[2965]. Книгу три дня обсуждали в Институте истории и теории искусства, молодые имлийцы П. Палиевский, В. Кожинов, С. Бочаров обрушились на нее едва не памфлетом «Человек за бортом» (Вопросы литературы. 1962. № 4)[2966], а партийный идеолог Л. Ильичев нашел в ней теоретическое обоснование злокозненного абстракционизма (Известия, 10 января 1963 года). Причем, — рассказывает Т. в письме М. Бахтину от 21 января 1963 года, — «ведь я на встрече так называемых „молодых писателей“ с Ильичевым был. Там обо мне не говорилось ни слова. <…> А потом вписал-таки Леонид Федорович абзац про меня»[2967].
И понеслось: передовица в «Коммунисте» (1963. № 1), возмущенные упоминания в газетных статьях, яростные обличения на филфаковских партийных собраниях… Так что Т., который, — вернемся к процитированному письму, — «настроился этак по-обывательски все пересидеть, спрятав „тело жирное в утесы“»[2968], пришлось все же покаяться (Вестник Московского университета. Серия VII. Филология, журналистика. 1963. № 6. С. 93–94)[2969].
Но своенравничать он продолжил, и это, что называется, «случай Т.»: при полной законопослушности внешнего гражданского поведения, кажущейся иногда даже трусоватостью, оставаться бесстрашным и интеллектуально независимым как в работе со студентами, так и в текстах. Его — первым, кажется, в литературных журналах — позвали вести авторскую колонку в «Молодой гвардии», и, начиная с «Репортажа со святок» в январском номере за 1964 год, рубрику «Комментирует Владимир Турбин» в течение почти двух лет читали даже те, кто к литературной критике вообще-то равнодушен.
И сейчас не так важно, что и как он тогда оценивал, какие завиральные идеи отстаивал, какими парадоксами дразнил. Гораздо дороже, что, срастив интеллигентский треп с академическим письмом, Т. попытался по-бахтински карнавализировать все сущее, и разговор о текущей литературе оказался вдруг не только умным, но и занимательным, тормошащим воображение.
Это помнится. Хотя помнится и подпись Т. под заявлением «Нет нравственного оправдания», где некоторые (далеко, однако же, не все) профессора и преподаватели МГУ осудили своего коллегу А. Синявского за клевету «не только на советского человека», но и «на человеческую природу, на все человечество» (Литературная газета, 15 февраля 1966 года). Причем, — как сообщает Вл. Новиков, учившийся тогда на первом курсе, — это будто бы именно Т. «организовал сбор подписей под коллективным письмом, осуждающим Синявского. Из хитрости собственную подпись не поставил, но в „Литературной газете“ ее, конечно, добавили»[2970].
В 1991 году «Письмом в редакцию „Литературной газеты“» Т. попросит у А. Синявского прощения, хотя и тут — независимость так независимость — своенравно (или предусмотрительно?) отметит, что не считает «себя сторонником Синявского», да и «как писатель Синявский мне чужд». Но это произойдет только через четверть века, а пока жизнь продолжается: почти совсем уйдя из оперативной литературной критики, Т. выпускает в «Просвещении» вполне себе хулиганские, то есть провокативные «книги для учащихся» о Пушкине, Лермонтове и Гоголе, завершает так и оставшуюся незащищенной докторскую диссертацию о «Евгении Онегине», в течение трех лет (1986–1989) читает лекции в финском университетском городке Ювяскюля…
И много пишет. В том числе, что стало неожиданностью, авантюрно-философский роман «Exegi monumentum», который он еще успел передать в редакцию журнала «Знамя» за несколько месяцев до своей кончины, но так и не увидел его опубликованным (Знамя. 1994. № 1–2).
Соч.: Прощай, эпос? М.: Правда, 1990 (Библиотека «Огонька»); Незадолго до Водолея. М.: Радикс, 1994; Поэтика романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин». М.: Изд-во МГУ, 1996.
Лит.:
Поступив в 1942 году в Литинститут «с весьма, — по его оценке, — слабыми стихами»[2971], Т. несколько месяцев проучился у И. Сельвинского и Н. Асеева, потом был призван в армию, где наград не снискал, но был тяжело ранен и, вернувшись в июле 1945-го из госпиталя[2972], заново принят в институт опять же как поэт.
Курс был сильный, поэтому Т. «как-то почувствовал, что не то выбрал»[2973], и стихов больше не писал или, во всяком случае, их не печатал. Переориентировался на критику и уже осенью 1949-го разгромил конъюнктурный роман В. Катаева «За власть Советов», 23 марта 1950-го ударил в «Правде» по слабенькому «Ясному берегу» В. Пановой, стал печататься в «Знамени», «Новом мире», других журналах.
