Наверное, и представить себе нельзя счастливее детства, чем у Т. — дочери еврея-кинорежиссера, сталинского лауреата (1901–1990) и русской матери (1901–1998), оставившей артистическую карьеру ради семьи. Дом в Питере — полная чаша, в друзьях у отца Г. Козинцев, Д. Шостакович, И. Москвин, М. Ромм, другие знаменитости. Книги, в том числе запрещенные, выбирай на полках, какие хочешь. Латынь, французский, немецкий, а потом и английский языки, пришедшие так рано, что она будто родилась с ними.
И верующая бабушка, и няня, конечно же, няня, мало того что окрестившие Т. совсем рано, так еще и ограждавшие ее от столкновений с советской реальностью и советским новоязом. Удивительно ли, — рассказывает В. Каплан, — что
лет в десять, почитав журнал «Пионер», девочка, воспитанная няней и бабушкой в мире христианской культуры, на Андерсене и на Чарской, пришла в ужас, испытала нервный срыв, благодаря которому вплоть до окончания школы находилась на домашнем обучении, счастливо избежав пионерских собраний, «пятиминуток ненависти» к «врагам народа» и прочих тогдашних реалий[2943].
«Я, — подтверждает Т., — была девица совершенно домашняя, жила в книжках, подобных „Леди Джейн“, в полной внутренней эмиграции: кроме церкви, бабушки, нянечки, книг, у меня ничего не было»[2944]. И понятно, что учиться она пошла не на физический факультет, как настаивала мать, а на романо-германское отделение филфака ЛГУ, где, — продолжим цитату, — ей «казалось, что все, что творилось за пределами нашего кружка, еще ничего не значит, мы жили в стихах Мандельштама, Ахматовой, Гумилева, в мире Университета. И я советского почти ничего не чувствовала — очень боялась, но не чувствовала»[2945].
Гром грянул, когда отца беспечной студентки внезапно объявили вождем космополитов в кинематографе, и, — как она вспоминает, — «мы каждый вечер ждали посадки — с 1949-го по 1953-й»[2946].
Слабодушные могли бы и сломаться, но не Т. Напротив, — как сказано ею уже на склоне жизни, —
мне повезло, короткий период гонений на моего отца за «космополитизм» пришелся как раз на тот мой возраст, когда человек способен меняться, соображать, переоценивать многое. Мне очень повезло, что эта ситуация ударила тогда и по мне, она меня заставила на многое открыть глаза…[2947]
И уже не как беда, а как само собою разумеющееся и благотворное для души испытание воспринималось и то, что с мечтами об аспирантуре пришлось распроститься, и то, что ничего толком не вышло из попыток преподавать сначала в Ленинградском институте иностранных языков, а потом и в Московском: «Один год я была в штате, один год на почасовой. <…> Я не знала, уходя, что на следующий день я работаю. Мы были никто — они могли выгнать всех евреев. <…> В общем, была какая-то странная жизнь».
Но все-таки жизнь, да и Оттепель уже забрезжила. В 1955 году, сведя к минимуму все контакты с казенными советскими учреждениями, Т. занялась переводами и навсегда вошла в ту параллельную реальность, где, — по словам А. Десницкого, — «не боролись с советской властью, но игнорировали ее, насколько получалось, учились жить так, как будто ее не было»[2948]. Там из рук в руки передавали «Доктора Живаго» еще в машинописи[2949], обменивались не только, как все, самиздатом, но и книгами, еще не переведенными на русский язык. И обменивались мыслями о вере, о судьбе Церкви, о долге христианина в безбожном мире.
Вот лишь немногие ориентиры в этом кругу: А. Ахматова, Л. Пинский, Г. Померанц, С. Маркиш, Вяч. Вс. Иванов, позднее С. Аверинцев, Вл. Муравьев, А. Сергеев, Ю. Шрейдер, Т. Венцлова, Вен. Ерофеев, И. Бродский и, конечно, священники С. Желудков, Вс. Шпиллер, А. Мень, для кого христианство, при всех конфессиональных и обрядовых различиях между его ветвями, осталось единым в своих глубинных основаниях.
