В войну, надо сказать, он вообще мало чем отличился: начинал бригадным комиссаром с генеральским ромбом в петлице, в 1942-м был переаттестован в полковники, но наград почти не снискал, если не считать, конечно, раздававшихся очень широко медалей «За оборону Москвы» и «За оборону Ленинграда». Не за что, значит, было награждать: ни участия в боевых операциях, ни заметных выступлений в печати, ни особых успехов в руководстве Союзом писателей.
В январе 1944-го его даже отстранили от этого руководства, на два с половиной года заменив покладистым Н. Тихоновым. Это дало ему, конечно, возможность и, вероятно, стимул вернуться к писательству, и сдвоенная публикация «Молодой гвардии» в «Знамени» (1945. № 1–12) и «Комсомольской правде» (1945. № 83–302; 1946. № 44–52) была действительно воспринята как долгожданное событие.
Да и опала кончилась, едва партия приступила к планомерному истреблению художественной интеллигенции, так что уже 13 сентября 1946 года, то есть спустя всего месяц после постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград», Ф. был возвращен пост генерального секретаря ССП, и он стал… нет, не руководителем, конечно, кукловоды сидели на Старой площади, но публичным лицом, да пожалуй что и вдохновителем погромщиков. Недаром же вокруг него сплотились жаждущие крови А. Софронов, Н. Грибачев, А. Суров, и начальник 2-го Главного управления МГБ Е. Питовранов 9 июля 1949 года докладывал в инстанции, что теперь «Фадеев верит только Софронову», который его «просто спаивает»[2989].
Натура чувствительная, сложная, Ф., как рассказывают, сильно переживал в это позорное семилетие, пытался чуть ли не исподтишка помогать тем, кого он же травил с трибун, — например, лично привез в Ленинград продовольственные карточки для исключенных отовсюду А. Ахматовой и М. Зощенко: мол, «постановление ЦК к голодной смерти вас не приговаривало»[2990]. Но долг для него, как и для героя классицистической трагедии, был превыше всего, и Б. Пастернак наверняка не ошибся, когда в беседе с А. Гладковым заметил:
Фадеев лично ко мне хорошо относится, но, если ему велят меня четвертовать, он добросовестно это выполнит и бодро об этом отрапортует, хотя и потом, когда снова напьется, будет говорить, что ему очень меня жаль и что я был очень хорошим человеком[2991].
Прошло, однако же, и это. Вождь народов заставил-таки своего верного нукера переписать «Молодую гвардию» уже после награждения премией 1-й степени, однако же в 1953-м умер, и Ф., который, — по словам В. Кирпотина, — «был наилучшим из возможных приводных ремней от Сталина к писателям»[2992], почти сразу же стал Кремлю не нужен. И «Молодую гвардию» переиздавали гораздо реже, а ее экранизации потребовались новые переделки. И в романе «Черная металлургия», за который Ф. взялся по личному поручению Г. Маленкова[2993], все вдруг, как он плакался всем встречным-поперечным, «оказалось ложью. Все — неправда. Все — наоборот. Кто я думал — вредители, на самом-то деле были честными, а те, кто их разоблачал, — на самом деле были врагами… Все — наоборот! Все — рухнуло… Это полный крах…»[2994].
Да вот и в Союзе писателей власть незаметно перешла к А. Суркову, Б. Полевому, другим литераторам, скомпрометированным менее, чем Ф. И — хотя, как утверждает фадеевский биограф В. Авченко, до сих пор не найдено «ни одного доказательства, что он кого-то погубил»[2995], то есть подписывал карательные списки, — по Москве, по стране поползли слухи, что кто-то из писателей, вернувшихся из лагерей, демонстративно не подал Ф. руки, а кто-то и вовсе плюнул ему в лицо.
Ф. заметался. Каялся и в самом деле перед каждым встречным-поперечным, а родной ЦК завалил письмами с предложениями одно нелепее другого. Просил о личной встрече, но ни Г. Маленков, ни Н. Хрущев его уже не принимали и не отвечали даже на письма. А на XX съезде позволили М. Шолохову заявить, что «общими и дружными усилиями мы похитили у Фадеева 15 лучших творческих лет его жизни, и в результате не имеем ни генсека, ни писателя»[2996]. Удивительно ли, что и избрали его уже не членом ЦК, как прежде, но всего лишь кандидатом в члены.
Унижение следовало за унижением. А ведь Ф., — говорит К. Чуковский, — «был не создан для неудачничества[2997], он так привык к роли вождя, решителя писательских судеб — что положение отставного литературного маршала для него было лютым мучением».
Развязка близилась, и свою роль, возможно, сыграла известная нам по рассказу В. Борц, но не подтвержденная другими источниками встреча Н. Хрущева с Ф. и оставшимися в живых молодогвардейцами, где Хрущев будто бы
