В декабре 1954 года его избирают — и, как выяснится, пожизненно — членом президиума и секретарем правления ССП, а при создании Московской писательской организации в 1955-м делают ее первым секретарем. И Ф., непоправимо, надо полагать, контуженный страхами тридцатых-сороковых, ведет себя… скажем так: по-федински. То есть в каждой острой ситуации поначалу вроде бы поддается благородному порыву, но при первом же сигнале опасности отмежевывается от былых товарищей, заботясь, елико возможно, лишь о том, чтобы соблюсти лицо и не слишком замараться публично.
Обещал, скажем, всяческую поддержку создателям и авторам альманаха «Литературная Москва»[3003], но, стоило власти посуроветь, тут же в очередном докладе на очередном пленуме — как пишет К. Чуковской, — «изругал» их на все корки, «а потом выдумал, будто своим отречением от „Лит. Москвы“, Алигер и Казакевича он тем самым выручал их, спасал — и совесть его успокоилась»[3004].
Или вот сюжет уже 1959 года, когда после выхода тома «Новое о Маяковском» Ф. назначили председателем комиссии по расправе над И. Зильберштейном, создателем академической серии «Литературное наследство». И что же? В разговоре с К. Чуковским Ф. восхищается Зильберштейном, сочувствует ему, но возможность его защитить даже не обсуждает: «Ведь мне придется подписать уже готовое решение». «Неужели вы подпишете?» — недоумевает Чуковский и получает в ответ: «А что же остается мне делать?!»[3005]
Той же природы и поведение Ф. в истории с «Доктором Живаго». Он еще 1 сентября 1956 года «с душевным жаром» называл К. Чуковскому этот роман «гениальным»[3006], и он же спустя два дня[3007] не колеблясь поставил свою подпись под заявлением членов редколлегии «Нового мира», где сказано, что о публикации «не может быть и речи»[3008]. Да и потом, в дни нобелевской истерии 1958 года, от чести лично руководить исключением своего старинного друга и соседа по Переделкину из Союза писателей Ф. все-таки уклонился, передоверив ее Н. Тихонову (27 октября) и С. С. Смирнову (31 октября), но все предписания ЦК исполнил с исключительной послушностью.
Вот что это? «Животный страх», — как предполагал Э. Казакевич?[3009] Боязнь потерять привилегии сановника — «Бедный Федин, — 27 апреля 1959 года заносит в дневник К. Чуковский. — Вчера ему покрасили забор зеленой краской — неужели ради этого забора, ради звания академика, ради официозных постов, которые ему не нужны, он вынужден продавать свою совесть, подписывать бумаги»?[3010] Или это стратегия инстинктивного «самосбережения», — проницательно отмеченная А. Твардовским?[3011]
Наверное, всё вместе. Но еще и осознанная позиция, сформулированная Ф. еще в дневниковой записи 1931 года: «Мы обязаны связать себя с нашим временем, ибо иначе мы обречены на бесплодие. Даже тогда, когда мы видим заблуждения эпохи, мы — писатели — обязаны разделять эти заблуждения»[3012].
И власть эту добровольную готовность Ф. всегда совпадать с нею в роде, числе и падеже высоко ценила. В 1957 году его хотели сделать председателем Оргкомитета создающегося Союза писателей РСФСР, и даже хорошо, что не вышло (помехой оказалось то, что Ф. был протеже Д. Шепилова, попавшего вдруг в немилость). Хорошо, потому что в мае 1959 года он получил во владение «большой», — как тогда говорили, — Союз писателей СССР, которым и правил до самой смерти.
Правил, как и подобает полуживому классику, скорее дистанционно, в мелочи литературной жизни особо не вникая, но подписывая все, что дают. И стал при Брежневе его доверенным советником по особо важным вопросам. Известно, во всяком случае, что 5 января 1966 года именно Ф. в личной беседе посоветовал Брежневу предать «перевертышей» А. Синявского и Ю. Даниэля не товарищескому, как вроде бы намеревались, а уголовному суду[3013]. И именно он, бессменный член редколлегии «Нового мира», стоял за все усиливавшимися атаками и на журнал, и на А. Солженицына, и на А. Твардовского.
Слово Федина, —
