Надо было только раз увидеть Лилю Юрьевну, чтобы туда тянуло уже, как магнитом. У нее была поразительная способность превращать любой факт в литературу, а любую вещь в искусство. И еще одна поразительная способность: заставить тебя поверить в свои силы. Если она почувствовала, что в тебе есть хоть крохотная, еще никому не заметная, искра Божья, то сразу возьмется ее раздувать и тебя убедит в том, что ты даровитей, чем на самом деле[468].
Причем, и это тоже очень важно, в своей любви эгоистичная, как принято считать, Б. была деятельна и предприимчива. Это она писала письма «на самый верх» и добилась встречи с председателем КГБ А. Шелепиным, чтобы «невыездную» М. Плисецкую сделать «выездной», и, — говорит В. В. Катанян, — «Америка, а затем и весь мир увидели Плисецкую»[469]. Она сражалась за освобождение С. Параджанова из заточения. Она снабдила Э. Лимонова при отъезде в эмиграцию рекомендательными письмами к Л. Арагону, дочери М. Шагала, помогла установить связь с Т. Яковлевой и ее влиятельным окружением[470]. И, — как вспоминает В. Соснора, — на протяжении 17 лет
она опекала и берегла мою судьбу и была мне самым близким, понимающим и любящим другом. Таких людей в моей жизни больше не было. Она открыла мне выезд за границу, ввела меня в круг лиги международного «клана» искусств — кто это, я частично писал в книге «Дом дней», — весь мир[471].
Но это салон, а была еще и публичная жизнь, связанная с изданиями Маяковского и книг о нем. И вот из этой-то жизни, где в годы Оттепели сталинская охранная грамота действовала уже не всегда, Б. любыми способами стремились изгнать. Здесь многое сошлось — и понятная ревность сестры поэта Людмилы к незаконной славе Б. и ее непропорционально будто бы высокой доле в деньгах, и аллергия на футуристическое прошлое Маяковского, что преследовала нормативное литературоведение, и, разумеется, латентный, а то и почти не прикрытый антисемитизм, свойственный многим сильным тогда фигурам в ЦК и Союзе писателей.
Так что бои за доброе имя Б. и ее права шли постоянно. И в 1958 году, когда резкому осуждению властей подвергся том «Литературного наследства», где впервые были напечатаны 125 писем, записочек и телеграмм поэта, адресованных «Ее Лиличеству». И в 1968-м, когда журнал «Огонек» разразился тремя подряд обширными статьями, дискредитирующими Б. и еврейское окружение поэта. И в 1972-м, когда, вопреки протестам Б. и ее заступников, закрыли Библиотеку-музей Маяковского в Гендриковом переулке…
Бои шли с переменным успехом — при участии друзей-писателей, при вызове Л. Арагона как последнего аргумента королевы[472]. И — хрупкая, бывшая или только прикидывающаяся беззащитной, иногда жалкая и даже смешная — Б. в этих боях не то чтобы всегда побеждала, но всегда умела отстоять себя.
И жертвою века ли, обстоятельств ли, чужой ли воли она никогда не была. Она, скажем суммируя, вообще во всем с первого до последнего дня управляла своей жизнью и оборвала ее тоже по собственному решению. Так что согласно завещанию, — рассказывает А. Парнис, —
под Звенигородом, в поле, недалеко от излучины реки был рассеян прах Л. Ю., а на краю поля установлен огромный валун, на котором выбиты три буквы — Л. Ю. Б. Если читать их по кругу, то получается ЛЮБЛЮБЛЮБ… Как на кольце Л. Ю., которое ей подарил поэт[473].
Соч.:
Лит.:
