Недоучка, закончивший, и то с трудом, только семь классов[474], он за годы после школы с 1956 по 1963-й поменял 13 мест работы, да и на них в общей сложности числился всего два года и восемь месяцев. Пусть даже не тунеядец, но уж точно летун. И понятно, какую аллергию этот, — по воспоминаниям А. Сергеева, — «ражий рыжий парень», «широкоплечий, здоровенный»[475], вызывал у благонравных советских граждан, и особенно у тех, чьи петлички в васильковой окантовке. Пуще же всего распаляло то, что и друзей Б. выбирал исключительно склонных к антиобщественным проявлениям, а к недругам и, в первую очередь, к начальству любого сорта относился высокомерно, отеческих увещеваний не слушал, а отвечал на них заносчиво, что называется, через губу. Словом, нарывался.
Такого, конечно, хотелось если и не наставить на путь истинный, то проучить. Поэтому и послеживать за Б. начали совсем рано. Прочитал 14 февраля 1960-го на «турнире» молодых поэтов стихи про еврейское кладбище в Ленинграде — цыкнули не только на него, но и на устроителей вечера. Напечатал пять стихотворений у А. Гинзбурга в неподцензурном «Синтаксисе» — осенью того же года вызвали в компетентные органы и предупредили «о необходимости изменить образ жизни»[476]. Пофантазировал с приятелями о том, как славно было бы захватить самолет и перелететь на нем то ли в Афганистан, то ли в Иран — в январе 1962-го два дня продержали в тюрьме. И комсомольская печать подтянулась — в ленинградской «Смене» пошли статьи, где в зловещем контексте упоминался «„непризнанный гений“, здоровый парень, сознательно обрекший себя на тунеядство» (22 мая 1962).
Сажать по-настоящему было пока еще вроде не за что, однако досье в КГБ распухало, и «Василий Сергеевич <Толстиков, первый секретарь Ленинградского обкома партии> распорядился»[477], так что указ о борьбе с лицами, ведущими «паразитический образ жизни», оказался как нельзя более кстати. Поэтому и события 1963 года прочитываются сейчас как хроника заранее объявленной расправы: арест на улице по обвинению в избиении «случайных прохожих», душеспасительные беседы с участковым и Н. Косаревой, первым секретарем Дзержинского райкома КПСС, фельетон «Окололитературный трутень» в газете «Вечерний Ленинград», прокурорское «представление о выселении из Ленинграда» и, наконец, единогласное решение секретариата Ленинградской писательской организации — «в категорической форме согласиться с мнением прокурора о предании общественному суду И. Бродского», а также «просить прокурора возбудить против Бродского и его сообщников уголовное дело».
Мог ли он спастись? Нет, — думает Д. Самойлов, уже 26 сентября 1962 года при первой встрече с Б. отметивший в нем органическую «неприспособленность к отлившимся формам общественного существования и предназначенность к страданию. Дай бог ему сохраниться физически, ибо помочь ему, спасти его нельзя»[478]. Однако… Мог бы ведь, наверное, сделать вид, что трудоустроился, записавшись литературным секретарем к кому-то из благожелательных членов Союза писателей — как, например, А. Найман к А. Ахматовой или С. Довлатов к В. Пановой. Так нет же, этой возможностью он пренебрег и более того: уже в последние недели перед арестом согласился уехать в Москву, чтобы спрятаться при помощи друзей в психиатрической лечебнице имени Кащенко, но и там выдержал всего несколько дней[479], вернулся в опасный для него Ленинград — вопреки трезвому расчету и даже вопреки инстинкту самосохранения, но повинуясь исключительно собственной воле. И не в последнюю очередь — своей страсти и ревности.
Дальнейшее описано многократно: заключение под стражу 13 февраля 1964 года, предварительное заседание суда 18 февраля, трехнедельная судебно-психиатрическая экспертиза[480], приговор 13 марта, ссылка в Норинскую, неслыханная по масштабу борьба за его освобождение и, наконец, 23 сентября 1965 года возвращение к вольной жизни.
К этому времени Б. был уже всемирно известен: стихи прозвучали по забугорному радио, напечатаны в эмигрантских изданиях, собраны Г. Струве в неавторизованную книгу «Стихотворения и поэмы» (Нью-Йорк, 1965). Остановка была лишь за легализацией на родине, где у него были пока опубликованы лишь «Баллада о маленьком буксире» в пионерском журнале «Костер» (1962. № 11), переводы с испанского в антологии «Заря над Кубой» (М., 1962) и два стихотворения в коношской районной газете «Призыв» (14 августа и 23 сентября 1965).
От него ждали, по-видимому, покаяния или хотя бы трудоустройства, «как у всех». Однако ничего этого делать Б., разумеется, не стал, лишь по заявлению — да и то не по своему, а от его имени написанному Б. Вахтиным[481] и поддержанному рекомендацией К. Чуковского — согласился вступить в группком литераторов при Ленинградском отделении СП РСФСР, что, — по словам Л. Лосева, — «позволило избежать в дальнейшем обвинения в тунеядстве»[482].
