Словом, несмотря на череду инфарктов, горел и других надеялся зажечь, считался, по социологическим опросам еще 1988 года, одним из двадцати лидеров общественного мнения в стране. Однако мнения мнениями, но страну развернули совсем иным курсом, так что Б., вначале горячо поддерживавший Горбачева, вскоре стал его столь же горячим противником, потом отказал в доверии Ельцину, резко критиковал гайдаровские реформы и ваучерную приватизацию, а назначение Путина на должность и. о. президента России и вовсе успел квалифицировать как государственный переворот.
Б. как публициста, как историка вроде бы по-прежнему ценили, однако, — говорит Д. Фурман, — «оттиснутый обезумевшими от запаха власти и денег „прорабами перестройки“ <…> в постперестроечную эпоху он оказался „не у дел“», «оказался в роли свободного публициста-пенсионера». И время его ушло, и сам этот тип — «интеллигента-разночинца 19 века, страдающего за народ и пытающегося его просветить и пробудить» — ушел тоже. Но кто знает, — спрашивает Д. Фурман, —
возможно, через какое-то время в новых формах тип секулярного народнического святого возродится. Чем скорее и в чем больших масштабах это произойдет, тем будет лучше для нашей страны[525].
Соч.: Возможность возразить. М.: Правда, 1988 (Библиотечка журнала «Огонек»); Новый строй: О номенклатурном капитализме. М.: Эпицентр; Харьков: Фолио, 1995; Исповедь шестидесятника. М.: Прогресс-традиция, 2003.
Жизни В. было отпущено всего 35 лет, и жизни драматической. Достаточно сказать, что 17 января 1938 года, то есть менее чем через шесть месяцев после рождения сына, его отец, по национальности бурят, а по профессии директор школы в поселке Кутулик, был по подозрению в «панмонголизме» арестован и 9 марта расстрелян согласно приговору «тройки» Иркутского областного управления НКВД.
В семье, в которой на иждивении матери — учительницы математики — осталось четверо детей, было вроде бы не до чтения, тем более что и учился своенравный подросток, — как рассказывают, — очень даже так себе. Но дух дышит, где хочет, и в 1955-м В. со второго захода поступает на историко-филологический факультет местного университета и уже с третьего курса начинает печататься в многотиражке «Иркутский университет» — с рассказами «Персидская сирень» (1 ноября 1957), «Стечение обстоятельств» (4 апреля 1958).
На первых порах авторство как бы расслаивается: в областной газете «Советская молодежь» он работает (1959–1964) и соответственно публикует всякого рода заметки, очерки, фельетоны под собственной фамилией, а проза — уже и в альманахе «Ангара» — идет под псевдонимом А. Санин. Под ним появляется и первая его книжка «Стечение обстоятельств» (Иркутск, 1961) — в общем-то симпатичная, но пока еще не более того. И кто знает, выработался бы он в серьезного прозаика или нет, но — опять же дух дышит, где хочет, — В., совсем вроде не театрал, неожиданно для всех пишет одноактные комедии «Воронья роща» и «Сто рублей новыми деньгами», впоследствии переименованные в «Историю с метранпажем» и «Двадцать минут с ангелом» и объединенные в пьесу «Провинциальные анекдоты».
Тут уже и первые удачи пошли — в декабре 1962 года В. приглашают на семинар драматургов в Малеевку, журнал «Театр» в 1964-м публикует его пьесу «Дом окнами в поле», а на Читинский семинар молодых писателей Сибири и Дальнего Востока в 1965-м он приезжает с полноформатной комедией «Прощание в июне».
Этот семинар, где В. уже навсегда сдружился с В. Распутиным, Г. Машкиным, В. Шугаевым, другими многообещающими сибиряками, вошел в историю. Возникла, — как тогда говорили, — «Иркутская стенка», к которой, когда В. в том же году поступил на Высшие литературные курсы, примкнули и иные близкие по духу сочинители-провинциалы — например, соседствовавший с ним в студенческом общежитии поэт Н. Рубцов. Неумеренно пьянствовали, конечно, повесничали, гусарствовали, что твой Долохов, однако и работал В. без спешки и без малейшей потачки конъюнктуре, что называется, на разрыв аорты: пьесы «Старший сын» (1965)[526], «Утиная охота» (1967)[527], «Прошлым летом в Чулимске» (1971), и ни одна из них не тронута идеологической заразой, ни в одной нет сакральных слов «Ленин», «партия», «коммунизм».
