Но это попозже, а пока было ясно, что со станции Буй надо выбираться. В 1962 году Б. поступает в очную аспирантуру Института мировой литературы, готовит под руководством все того же А. Дементьева диссертацию о поэмах, конечно же, Твардовского. Однако, — процитируем самого Б., —
осенью 1965 года <…> на заседании сектора ИМЛИ, где ее уже рекомендовали к защите, я посчитал своей моральной обязанностью в традиционном благодарственном слове упомянуть и сотрудника этого сектора А. Д. Синявского, в тот момент уже арестованного. Мне была дана на размышления неделя и предложена дилемма: либо по истечении этого срока я беру свои слова обратно, либо моя защита отменяется, а диссертация, ввиду обнаружившихся в ней серьезных идейных изъянов, возвращается мне для глубокой переработки[522].
Прирожденный, напомним, строптивец, несмотря на уговоры А. Дементьева, от своих слов, конечно, не отказался. Поэтому требуемые изъяны в диссертации были тут же найдены, и не остепененному Б. пришлось полтора года кантоваться на службе в «Литературной газете», прежде чем в июне 1967 года он получил наконец приглашение вести раздел рецензий в отделе публицистики «Нового мира».
Должность, конечно, скромная, и порученная Б. рубрика «Политика и наука» была, — по его словам, — в журнале «маловыразительной, каким-то обязательным привеском». Однако убежденности и энергии нового старшего редактора достало на то, чтобы едва ли не каждую заказанную им рецензию превратить в концентрированное выражение новомирской идеологии. Удивительно ли, что этот «милый, и умный, и дельный парень», — как Б. при приеме на работу аттестовал Твардовский, — очень быстро стал в журнале одним из закоперщиков, и его уже предполагали ввести в состав редколлегии.
Как вдруг катастрофа: зимой 1970 года А. Твардовского вынудили уйти из «Нового мира», и Б., в отличие от многих коллег, тотчас же ушел из редакции.
После смерти журнала и его редактора, —
Спасением с 1973 года стала сначала постылая, а потом уже и любимая работа в редакции литературы и языка издательства «Советская энциклопедия», где от ведения раздела советской литературы он — опять-таки ввиду строптивости — был отстранен, зато с энтузиазмом взялся за подготовку уникального многотомного словаря «Русские писатели», ставшего реальным делом лишь в начале 1980-х. «Для него, — рассказывает работавшая в той же редакции Н. Громова, — словарь был своего рода Дворцом просвещения», и, конечно, скептически подтрунивая, например, над «великим путаником» Достоевским, с особым вниманием Б. отнесся к таким же, как и он сам, народолюбцам XIX века: «вынимал из-под земли писателей-самоучек, учителей, врачей, путешественников, адвокатов… Когда-то для него таким был „Новый мир“»[524].
А для себя… Для себя продолжал, не рассчитывая уже на скорые публикации, исследовать творчество Твардовского, стал деятельным участником историко-философского кружка М. Гефтера, помогал движению крымских татар, подписывал письма протеста, сосредоточился, в 1980-е уже годы, на критическом прочтении марксистской теории и ее воплощения на советской практике.
Ждал, как сейчас говорят, перестройки. А когда она настала, вернулся в публицистику: печатался в «Московских новостях» и «Общей газете» у Е. Яковлева, в «Огоньке» у В. Коротича, в «Известиях» при И. Голембиовском, сошелся с А. Сахаровым в его мечтах о «конвергенции», редактировал газеты «Демократическая Россия» и «Гражданская мысль», пытался помочь Г. Явлинскому в формировании социал-демократической оппозиции по отношению к неотвратимо складывавшемуся в стране «номенклатурному капитализму».
