И сегодня исследования, рассматривающие советское право, могут быть юридически не вполне состоятельными. В течение всего оккупационного времени, в т.ч. и в годы немецкой оккупации (1941–1944), в Эстонии не существовало характерного для западного общества правового поведения и гуманного понятия о праве. Когда Эстонию оккупировали, вступил в действие Уголовный кодекс РСФСР, отметивший один этап оккупационного времени. Наконец, извращенность правовой системы стала нормальной. Наказание людей, клевета и заключение в тюрьму стали выглядеть естественными, этим занималась уже советская пропаганда. Человек всегда ищет в своей жизни равновесия и, в конце концов, – ко всему можно привыкнуть, жизнь диктует свои законы. Советский Союз во главе со Сталиным вел себя после оккупации Эстонии таким образом, как будто и не существовало эстонского правопорядка.
Готовя фильм, я иногда сталкивалась с ситуацией, которая заставляла меня сомневаться во влиянии произведений Оруэлла, Кестлера, Солженицына, Конквеста, Аппельбаум и др. на широкую общественность; чтение этих произведений предоставило бы личностный подход многим людям, занимающимся материалами допросов НКВД. Легко сказать, что сталинизм был плохим, труднее заниматься его исследованием. Беря интервью у историков, меня порой удивляло, что к советским материалам не всегда относились критически. Я осмеливаюсь выразить это здесь в своей книге, ибо вопрос касается жизни людей.
Безразличное отношение к источникам НКВД напоминает мне татуировальный аппарат Кафки, механическими движениями робота гравировавший обвинение прямо на теле человека. Кафка в своей новелле «В исправительной колонии» предвидел опасность такой примитивной и механической картины мира – правовая система рассматривается как часть движущегося механизма. Правовое поведение рассматривается не с точки зрения человека, имеющего разные мотивы действий; подобная точка зрения отсутствует в некоторых научных текстах, рассматривающих как советский, так и немецкий террор и пропаганду.
Правовед и историк Энн Сарв в оккупационное время был членом подпольного Национального комитета. Он испытал на себе как нацистский концлагерь Штутгоф, так и советский лагерь в Воркуте. Он говорит, что больше всего боится наивной веры молодых людей, не сидевших в тюрьмах, протоколам допросов НКВД. Сарв напоминает, что историк обычно является продуктом своего времени, который исходит из своей культуры, симпатий и антипатий; на него могут оказать бессознательное влияние и стереотипы, например, марксизм-ленинизм, и, проще говоря, хотя нет ни одного полностью объективного исторического описания, но есть важные методы и правила, которыми нельзя пренебрегать. Тем самым, при изучении источников надо учитывать то, при каких условиях создавались эти документы. Нельзя признавать за истину протоколы допросов, создававшиеся с определенной целью и определенными методами, это значит, при физическом и моральном воздействии. При этом на допросах обвиняемому приписывались слова, которых он не говорил.
НКВД проводил в жизнь свою идеологию с величайшей последовательностью; теория, проводимая через вопросы, терминологию и искусственно искаженные ответы каждого протокола, утверждала, что у нас не было и не могло быть никакой борьбы за независимость Эстонии и стремления к самоопределению. Энн Сарв перечисляет выражения, использовавшиеся на допросах в адрес допрашиваемых: «верные рабы мирового капитализма, ведущие подрывную работу», «шпионы западных стран», «обреченный на гибель немногочисленный класс бандитов, богачей, кулаков и других негодяев, отчаянно борющийся за свои бывшие привилегии». «Настоящий» же эстонский народ ненавидел их всех и горячо любил советскую власть.
