Нас повели в дом № 46 на улице Ленина, расположенный вдали от других зданий, там был большой внутренний двор и заброшенный задний. Позднее мне удалось узнать, что это и был последний пункт остановки людей, приговоренных НКВД к смерти. В конце 1930-х годов там же находился и секретарь Башкирского областного комитета Кадыров вместе со своей беременной женой. Позднее, когда я уже жил в детдоме и голодал, то ходил выпрашивать туда еду, но когда мы сами жили там, то не чувствовали голода. Мы были под контролем служб НКВД, нам была выделена домработница, которая якобы не знала эстонского языка (но на самом деле знала). Естественно, НКВД знало, кого оно дает в помощники. Однажды к нам в гости пришел школьный учитель, эстонец Оя, со своей семьей – после этого посещения мы их больше не видели …
Когда началась война между гитлеровской Германией и Советским Союзом, настал день расставания. 26 июля 1941 года пришли в первую очередь за моим отцом и дедушкой. Помню, наша няня Ольга сказала матери: «Госпожа, эти мужчины уже не вернутся». Через некоторое время пришли за мамой. Мама сказала, что без детей она никуда не пойдет, таким образом я оказался в Уфимском НКВД на улице Сталина. Помню выцветший кабинет, грязную, видавшую виды комнату с диваном, обшитым искусственной кожей, и письменный стол. Мое внимание как-то заострилось, и я почувствовал страх. Маму позвали в соседнюю комнату, мы не знали, куда ее повели. Это было неописуемое, ужасное чувство, – словами этого не выразить. Мы с братом соскучились по матери, и я спросил, куда повели нашу маму и няню. Представитель НКВД сказал, что наша мать бросила нас и уехала отдыхать в Крым. Я отреагировал на это так (это было совсем не в моем характере): кинул в сидящего за столом представителя НКВД тяжелое пресс-папье, попавшее, кажется, ему в грудь. На это он ответил мне такой пощечиной, что еще несколько дней после этого инцидента я оставался глух на ухо. Я не знал русского языка, ничего не понимал …
Позднее я узнал, что когда мать стала спрашивать о детях, ей ответили: «Они были ваши, а теперь стали нашими». После того как нас увели от матери, ее перевели в местную тюрьму НКВД и позднее в лагерь как опасный элемент, так как она относилась к семье президента Эстонии. В тюрьму переправили и няню, ее вина была в том, что она добровольно поехала с президентской семьей.
В следующий раз я видел маму только спустя пять лет. Нас с братом повели на сборный детдомовский пункт, расположенный за пределами города. Это был желтоватый смрадный, грязный дом, полный голоногих детей в лохмотьях. На нас была западная одежда, и мы выглядели по-другому. Нас поместили отдельно, в закрытой комнате, иначе остальные дети ограбили бы нас начисто. Это была тревожная ночь. Всю ночь дети колотили по двери и требовали, чтобы их впустили мы были среди них как белые вороны. Вероятно, это были те дети, родители которых были убиты в годы сталинских репрессий.
Со сборного пункта нас направили в летний лагерь Уфимского детдома № 1, откуда мы два раза убегали. Мы не понимали, как мама могла нас оставить. Узнали, где конечная остановка трамвая – трамвай шел по улице Ленина мимо того дома, где мы жили. Мы были уверены, что на этом трамвае доберемся снова к матери. Конечно же, нас поймали. Позднее, после августа, меня перевели в Уфимский детдом № 5, расположенный на улице Кирова, 37, где жили дети школьного возраста, мой младший братишка остался в том же детдоме № 1.
Вначале я не знал русского языка, но со временем стал забывать эстонский и очень быстро освоил русский. Будучи в лагере, мама узнала о моем местонахождении, и мы стали переписываться. Как-то она написала мне в начале письма „Mu armas jüts!” – «Мой милый малыш!». Военная цензура вычеркнула слово
