Он достал сигарету, зажал ее губами, положил пачку на стол. Она вернулась в ванную за свитером, надела его задом наперед, стянула на затылке волосы, глядя в зеркало: она стала похожа на мать, у нее были такие же выпуклые скулы и впалые от худобы щеки, сегодня еще более провалившиеся от отчаяния. Она была голодна, до смерти голодна, однако ей казалось, что поесть – значит совершить святотатство: она почему-то вбила себе в голову, что если положит хоть что-нибудь в рот, то никогда больше не обнимет сына.
Всю жизнь она заключала пари с самой собой, давала себе обеты. Будет то-то и то-то, если она успеет подняться на один этаж, прежде чем захлопнется дверь подъезда, или если ей поставят пятьдесят лайков за час, или если она припаркуется, не взяв талона, и ей не выпишут штраф. Она постоянно держала это в голове, в двадцать лет она уже заключала с собой пари на новую одежду, на парней, путешествия, потом на планы, связанные с работой: чтобы с ней заключил договор такой-то издатель, чтобы получить национальную премию за лучший перевод, чтобы познакомиться с Салли Руни. Потом все свелось к надежде стать матерью. Ставки в игре повысились. Оплодотворенные клетки, прижившиеся эмбрионы, двенадцать недель беременности. Виола до сих пор по привычке давала себе обеты, только теперь это напоминало Олимпиаду без наград: она уже ни к чему не стремилась. Она вдруг загадала: если Иван будет на ногах, когда она войдет в гостиную, ее сын найдется. Если Иван не будет валяться на диване, Элиа вернется к ней в течение часа.
Виола открыла дверь и вышла из ванной: ее сердце бешено громыхало в груди; оно колотилось целый день без передышки, она чувствовала, как оно пульсирует в левой половине груди, сначала оно билось четко, потом все скорее и наконец очень быстро. Новое пари вызвало очередной болезненный приступ сердцебиения. Прежде чем войти в гостиную, она сделал глубокий вдох, закрыла глаза и нащупала дверной проем, а когда открыла глаза, Ивана на месте не оказалось, он стоял у книжного шкафа, распахнув окно и выпуская на улицу дым. Виола испытала нежданное облегчение, ноги у нее стали ватными, дыхание – прерывистым.
– Это вы где? – спросил Иван, указывая на фотографию на полке книжного шкафа: на снимке, сделанном несколько лет назад, они с Паоло были в шортах и ярких майках, с рюкзаками на загорелых плечах.
– На острове Эльба, это наш первый летний отпуск.
– На Эльбе? Ни фига себе! Моя девушка очень хочет туда поехать.
– Да, там красиво, остров большой.
– Слушай, а как вы познакомились? – Он выдохнул мощную струю дыма, длинный серый туннель.
– На ужине у друзей.
– И сразу же стали жить вместе?
– Да, сразу же.
– Я знаю, что у Паоло до тебя… Так, ничего особенного, он и года не продержался.
– Да, он кое-что мне рассказывал.
– Была одна девушка из магазина, кстати красивая, она по нему сохла. Ты представить себе не можешь, как сильно он ее зацепил. Вывернул наизнанку, как носок.
О девице из магазина она слышала впервые, Паоло не распространялся о своем романтическом прошлом, зато Виола охотно о нем рассказывала. Он слушал ее, иногда просил опустить некоторые (слишком интимные) детали, хотя в глубине души понимал, что эти подробности порой необходимы. Прошлое Виолы было словно выстроено по шаблону: пылкая влюбленность – измена, всякий раз одна и та же история, одни и те же действия по принципу «клин клином вышибают». Стоило только Виоле почувствовать, что напряженный интерес к ней ослабевает, как она начинала искать его в другом месте. Казалось, она признавалась во многих изменах, чтобы предотвратить одну-единственную. Виола никогда ни с кем не была такой прямой и честной. Вероятно, таким способом она старалась предостеречь его, а заодно и искупить свою вину. Не исключено, что она впадала в излишнюю откровенность, невольно следуя примеру своей матери. Хотела выплеснуть наружу свои грехи, предупредить о том, что способна лгать, вводить в заблуждение, за один день переспать с двумя разными мужчинами.
Паоло, судя по всему, не был потрясен ее рассказами и не ревновал ее к прошлому, в то время ощущение собственной исключительности опьяняло его и делало неуязвимым. Паоло и Виола принадлежали друг другу и были недосягаемы для соблазнов, приходивших извне. Их общение с другими людьми практически сошло на нет, и, если они замечали, что кто-то проявляет интерес к одному из них (даже если это был просто озорной взгляд из толпы), они в лучшем случае начинали волноваться, а в худшем – бежали от греха подальше. Единственная жестокая ссора на почве ревности разгорелась между ними из-за забывчивости Паоло: он не рассказал Виоле о единственной ночи с девушкой (он даже не мог вспомнить ее имени), с которой Виола была знакома. Она пришла в ярость и обвинила Паоло в том, что он поставил ее в ужасное положение, что не посвятил в эту историю и тем самым продемонстрировал, сколь дорога ему другая женщина.
– О чем ты говоришь? – защищался Паоло. – Перепихнулись, и до свиданья…