Сбросив с себя Ларионова, вскакиваю и вырываю шнур из детонатора.
- Все, товарищи.
Бондаренко внимательно оглядывает небольшой домик, окруженный забором, из-за которого прилетела к нам мина.
- Ясно. Здесь живет племянница Павлова, - уверенно говорит он. - Мразь. Ока уже выдала трех наших комсомолок.
Ларионов ловко перемахивает через забор. За ним неуклюже переваливается долговязый Абдурахманов.
Прислушиваемся... Тихо - ни выстрела, ни голосов...
Друзья возвращаются минут через десять, сконфуженные и злые.
- Ушли, - сумрачно докладывает Ларионов, - Дом пустой. Следы идут от забора на огород и в переулок. А там все затоптано.
- Два человека шли, - взволнованно добавляет Абдурахманов. - Быстро шли. Бежали. Женщина в валенках. Мужик в сапогах. Мужик сзади.
- Не мужик, - сердито обрывает Ларионов своего друга, - а фашист. Разбираться надо. Видел, как на следу круглые шапочки гвоздей отпечатались? Вот то-то и оно.
- Да. Ушли. Жаль, - недовольно бросает Бондаренко.
Я говорю о том, что нужно немедленно занять подвал. Но как его займешь? Проклятые стены! Их ничем не возьмешь. Низкие окна подвала забраны толстой частой железной решеткой. Даже гранаты не бросишь. К тому же у нас только лимонки. Какой в них толк?..
- Хиба огоньку? - неуверенно предлагает Рева.
Пожалуй, это единственный выход...
Пока с трудом добывают канистру с керосином, спускаются ранние февральские сумерки. Крупными хлопьями падает снег. Из осажденного подвала изредка постреливают.
Опять в третий раз повторяется старый маневр. Под защитой нашего огня Ларионов и Волчков пробираются в дом. Они возятся долго, непозволительно долго (или это только кажется мне?), и наконец первые струйки дыма вырываются из разбитых окон.
Опять огонь - и Волчков с Ларионовым рядом с нами.
Медленно загорается дом. Языки пламени лениво лижут переплеты рам.
- Да что вы там вылили, хлопцы? - негодует нетерпеливый Рева. - Может, воду? А ну дай руку, - и Павел нюхает руку Ларионова. - Як будто бы керосином воняет... А почему не горит? - набрасывается он на ни в чем не повинного сержанта. - Отвечай: почему?.. Дивись! - неожиданно кричит он.
Над западной окраиной города в сумеречном небе рассыпаются три ярких снопа зеленоватых искр. И почти тотчас же в стороне Погара взвиваются красные ракеты. Одна, вторая, третья...
- Помощь идет. Уверен - это она вызвала, павловская племянница, - зло бросает Бондаренко.
Нет, видно, не дождаться нам конца пожара.
Посылаю связного к Кошелеву: отходя, он должен прикрывать нас с тыла. У комендатуры оставляю группу Ванн Федорова. Он уйдет отсюда в самый последний момент, как можно дольше продержав Павлова в подвале.
По глубокому целинному снегу перебираемся через Десну. Сумерки сгущаются. Над городом поднимается черный дым.
На высоком обрывистом берегу еле видны темные фигуры: Кошелев отходит.
Со стороны Погара доносится рокот танковых моторов. Он нарастает с каждой минутой. Гремят орудийные выстрелы... Вспыхивает суматошная автоматная трескотня. Эго фашисты ворвались в город со своим обычным грохотом и шумом.
Почему же Ваня медлит? Неужели не успеет?
Ждем добрых полчаса. Стрельба в городе стихла. Федорова нет...
Он неожиданно появляется совсем с другой стороны.
- Отрезали отход. Пришлось круг сделать.
- Комендатура?
- Горит. Когда уходили, из подвала еще стреляли. Живы останутся, мерзавцы.
- Не уверен, - замечает Бондаренко. - Трудно будет им выбраться из этой огненной западни. Очень трудно. Хотя...
Идем по открытому лугу. Мороз крепчает. На этот раз колючий ветер дует прямо в лицо. Спускается ночь.
- Я что вам приказывал? - раздается неподалеку сердитый голос Ревы. - Ни на шаг от командира! А вы?
- Так ведь мы, товарищ капитан, и не отходили. Старались, - пытается оправдываться Ларионов.
- Не отходили? - распаляется Рева. - А в кого стреляли у околицы? В тебя, чи в командира? В кого бросили мину? Может, скажешь - в тебя?
- Так ведь...
- Что ведь? Як было сказано? Ну мы еще потом побалакаем, землячки, - грозно шепчет Рева, очевидно заметив меня.
Так вот, оказывается, почему два друга-приятеля неотступно следовали за нами...
Втягиваемся в лес. Сзади, на высоком берегу Десны, зарево! Неужели Павлов уйдет?..
Перегоняю нашу колонну - слишком медленно тянется она по лесной дороге.
Вот и Пролетарское. Радостным лаем приветствует меня Черныш. На крыльце встречает Тоня. Она одна в доме - отец куда-то ушел, Петровна у Пашковича. Хочется поскорей повидать его, пожать руку, рассказать о недавнем бое. К тому же я везу с собой врача Александра Николаевича Федорова из Трубчевского госпиталя: раненые говорят о нем, как об опытном хирурге.
Не успеваю снять полушубок, как в ворота въезжают сани. В них Григорий Иванович в своем неизменно распахнутом тулупе и Петровна в белом пуховом платке. Они молча стоят у саней, поджидая меня, и в глазах у них невысказанная горечь.
- С победой, командир? - спрашивает Григорий Иванович, и огоньки радости, вспыхнувшие в его глазах, тут же тухнут.
- С победой, друзья!.. Как Николай?
Оба молчат. Петровна отводит глаза в сторону.
