- Ну дай-ка я поцелую тебя, - говорит наконец Григорий Иванович, и мы крепко, обнимаемся. - А о делах в хате пойдет разговор, - добавляет он.
Петровна суетится:
- Сейчас горяченьким чайком напою, теплые носочки шерстяные наденешь и мигом от этого лютого мороза отойдешь.
Петровна торопливо проходит в кухню.
- Что с Николаем? - спрашиваю я, войдя в хату.
Григорий Иванович молча стоит передо мной, словно по глазам моим хочет понять, как ответить на мой вопрос. Я боюсь торопить его - так много суровой горести в его пристальном взгляде.
- Умер, - вдруг резко говорит он - Умер в тот самый вечер, когда шли на Трубчевск, - и голос его звучит отрывисто, будто сразу, одним ударом хочет он покончить с этой тяжелой вестью.
Невольно опускаюсь на лавку... Нет, не может быть...
Григорий Иванович молча ходит по комнате, а у меня перед глазами Николай - такой, каким я видел его последний раз: бледный, исхудалый, с горячими, такими живыми, такими энергичными, жадными к жизни глазами...
- А ты поплачь... Поплачь, Александр Николаевич...
Это Петровна неслышно села рядом со мной и с материнской лаской гладит мои волосы.
- От слез сердцу легче...
- Нет, слезами горю не поможешь, - остановившись передо мной, говорит Григорий Иванович. - Горе сразу прими, командир: по капельке-то оно еще горше будет... Слушай все до конца... Ну, так вот, в сумерках прибегает ко мне доктор. «Товарищу Пашковичу, говорит, плохо. Надежды нет. Сабурова зовет». Я за тобой послал. А вместо тебя Петровна приехала: ты уж час назад, как на Трубчевск вышел, и она не посмела вернуть... Не ругай ее, командир: государственное дело всегда впереди сердца идет.
Григорий Иванович снова поднимается и снова ходит по комнате, словно хочет вспомнить тот вечер, не пропустить ни одной детали, но я уже не могу ждать.
- Он так и не приходил в себя? Ничего не сказал? Не передал?
- Слушай меня, Александр Николаевич, - тихо говорит Петровна. - Приехала я, а он, родимый, мечется, бредит. И все руками по одеялу ворошит, будто ищет кого-то. Я ему свою руку подала. Схватил ее, сжал. Рука полымем пышет, а сама белая-белая, без единой кровиночки, миткальная вся. Почувствовал он человечью руку, и полегчало ему. Так ласково начал говорить. Все с Танечкой разговаривал. Будто ведет ее за ручку по городу, по Ленинграду своему. Я поначалу думала - жену свою вспоминает. А потом поняла: нет, Таня-то вроде девчоночка махонькая - то ли дочкой ему доводится, то ли сестренкой младшей. Ведет он ее по Ленинграду, а солнце пышет, и он все тревожится, как бы Тане плохо не было, как бы не напекло ее солнышко. Все шапочку уговаривает не снимать, все в какой-то сад торопится. «Там тень, Танюша. Там я тебе сказку расскажу, песенки спою». И все торопится, торопится от солнца уйти...
- Жар у него был. Горел он весь, - вставляет Григорий Иванович.
- Вестимо жар... Ну а потом вроде до сада довел и успокоился. Песенку стал Танечке петь. Про какого-то кота Мордана. Ласково пел, сердечно, - другая мать так не споет. И все тише пел, все тише. Потом и совсем замолчал. Только рукой своей по моей руке тихонько проводит, будто Таню по головке гладит. А и сижу около него, ворохнуться боюсь и ревмя реву...
- Да, настоящий был человек товарищ Пашкович, - глухо говорит Григорий Иванович, - И твердый, и ласковый. Только ласку свою на замок запер и не больно-то часто ее показывал: весь в войну ушел...
- Пролежал он спокойненько минут этак десять, - продолжает Петровна, - и глаза открыл. Огляделся, словно, не узнал ни нас, ни землянки своей. «Танечка где?» - спрашивает. Потом улыбнулся и говорит: «Сон мне приснился... Вот и хорошо, что ты, Петровна, в гости ко мне заглянула... Где Александр?» «Трубчевск, говорю, воевать пошел». Заволновался Николай Андреевич, помрачнел, как туча, расспрашивать начал, когда ушли и скоро ли обратно обещались. Затосковал, что товарищи его бой ведут, а он здесь лежмя лежит. Потом руками зашевелил, о кровать оперся и поднялся... Уж тут мой грех: не удержала его. Упал он снова на подушку, крикнул - видно боль его доняла - и сознание потерял. Лежит, вытянулся весь, дыхания не слышно. Только синяя жилочка на виске ходуном ходит, да на лбу маленькие капельки выступили, будто водой его кто сбрызнул...
Потом снова сердешный в память пришел. Подозвал нас к себе и тихо говорит: «Вижу, не дождаться мне Александра. Кланяйтесь ему от меня. И Павлу кланяйтесь, Захару. Скажите: желает им Николай того, чего себе желал. Чтобы до победы они дожили». И все. Потом снова бредить начал. Тебя, Александр Николаевич, звал. Так и умер...
Слушаю Петровну, и никак не укладывается в моем сознании, что нет Николая.
- Ты, командир, не сердись на меня, - говорит Григорий Иванович. - Это я распорядился похоронить товарища Пашковича до твоего приезда. Долгие проводы - лишние слезы. А сейчас время такое, что сердце надо в кулаке держать и воли ему не давать... В Красной Слободе похоронил. Рядом с товарищем Буровихиным. О нем Николай Сергеевич хорошо отзывался: твердый, говорил, человек, из стали отлитый...
