В комнате уже горит лампа на столе. На полу, широко разбросав руки, лежит Рева. Рядом, с головой накрывшись шинелью, спит Пашкович.
- Жалко, но ничего не поделаешь, - и Богатырь будит друзей.
Вскоре мы уже сидим за столом, уютно поет самовар, Рева попыхивает трубочкой. Дым плотными маленькими клубочками равномерно поднимается кверху, клубочки расплываются в воздухе, и по этой спокойной манере курить я знаю - Павел доволен и благодушествует.
Рева рассказывает, как вышли они на шоссе Брянск - Трубчевск. Вышли с запозданием: в последнюю минуту действительно подвел дядя Андрей - он должен был показать удобные места подхода, но пропал днем и вернулся только к вечеру. Однако все же успели. Заложили четыре мины. Через час две машины взлетели на воздух.
- Сорок фашистов як корова языком слизнула, - бросает Павел нарочито небрежно, словно старый опытный диверсант. - Две мины остались. Заложил их в резерв для следующих кандидатов - завтра непременно наскочат.
Рева докладывает, что график движения поездов по железнодорожной ветке Почеп - Брянск подтвердился. Он отправил туда Шитова, а сам пришел повидать нас.
- Думаю, один справится: смышленый, расторопный человек наш Иван Иванович.
Мы с Богатырем сообщаем товарищам, что едем на связь к товарищу Бондаренко, но Пашкович, еле выслушав нас, улыбаясь, говорит:
- И у нас новость припасена.
Оказывается, в лесу, в районе Мальцевки, наши разведчики обнаружили три украинских партизанских отряда: один пришел из-за Днепра, два других явились из района Путивля. Ждут нас завтра утром.
Не будь заранее назначенной встречи с товарищем Бондаренко, я бы, кажется, сейчас, ночью, помчался к ним...
За последние дни мне не удавалось по-настоящему поговорить с Пашковичем: мы либо не встречались друг с другом, либо встречались наспех. И теперь я с интересом слушаю доклад Николая.
По предварительным, еще не проверенным сведениям, фашистский полк уже прибыл в Трубчевск, и Пашкович послал туда Кенину и Буровихина. Васька Волчков отправлен в Суземку: там начальником полиции назначен Богачев из Брусны, с которым еще не сведен счет за Еву Павлюк. От Муси Гутаревой из Севска пока ни слуху ни духу. Вокруг на дорогах усиливаются диверсии...
- Це наша работа! - гордо перебивает Рева.
- Нет, Павел, не только твоя, - улыбается Пашкович. - У меня есть точные данные, что пущены под откос эшелоны на Брянской и Льговской железных дорогах. Там и в помине не было твоих диверсантов.
- Не было, так будут, - невозмутимо заявляет Рева.
- Правильно, Павел! - смеется Богатырь. - Мы тебе как раз для этого гостинцы привезли, - и Захар передает ему запалы, полученные нами от сибиряков-саперов.
- О це дило!
Как величайшую драгоценность, Рева начинает раскрывать цинковые коробки.
А Захар уже рассказывает Пашковичу о нашей мысли организовать вооруженные группы в селах и мечтает о том, как по всей Брянщине раскинутся неприступные партизанские заставы. Я слушаю Богатыря и думаю о том, как сдружились мы с ним за последние дни. Вдумчивый, спокойный, осторожный, реально оценивающий обстановку и в то же время обладающий смелым большевистским размахом, он с полуслова понимает меня, и, пожалуй, пока не было ни одного серьезного вопроса, по которому мы бы разошлись с ним...
Через полчаса все уже улеглись, но мне не спится, я хожу из угла в угол и думаю об этом проклятом полке карателей. Как бы он не сорвал нам наши первые диверсии, организацию групп по селам...
В кухне кто-то зашевелился. Иду туда. Петровна поднимает от квашни глаза и ласково говорит:
- Спать пора, Александр Николаевич. Ведь, поди, зорька скоро.
- А ты сама почему полуночничаешь?
- Такое уж мое дело хозяйское. Недосужно мне на боку лежать... Может, тебе картошечку из печи вынуть? Она небось еще теплая...
Какая тяжесть легла на плечи этой маленькой молчаливой женщины. Муж, четверо ребят, вечная толчея партизан. Всех надо накормить, напоить, обстирать, сказать каждому ласковое слово и в то же время остаться незаметной, неслышной, будто нет ее и все идет само собой.
Ложусь на мягкое, разворошенное Петровной сено. Горит ночничок на столе. Спят мои товарищи.
Бесшумно проходит через комнату Петровна. На минуту она останавливается, внимательно осматривает спящих и заботливо поправляет шинель на Пашковиче. Потом снова возится в кухне, что-то связывает в большой узел и наконец ложится спать.
Тихо в хате. Только сердито гудит ветер в трубе: на дворе поднялась пурга...
Просыпаюсь на рассвете. Дом еще спит. За окном вьюга. Даже не видно густой высокой ели, что стоит у забора.
Хлопает дверь в сенях. В кухню входит Тоня, старшая дочь Петровны. Ей всего лишь пятнадцать лет, но она уже высокая сильная девушка - под стать отцу. Тоня бросает на пол большую охапку дров, стряхивает снег и быстро проходит через комнату.
Она скрывается за дверью - только косы мелькают в воздухе. И так всякий раз: промелькнет - и нет ее.
Подхожу к окну. Во дворе Петровна запрягает лошадь. В розвальни садится Тоня. Мать кладет около нее объемистый узел.
