- Поздравляю, товарищи! Москва выстояла! Москва победила!
Мы вскакиваем, жмем друг другу руки.
- Дай я тебя поцелую, секретарь! - гремит Рева, крепко обнимая Бондаренко. - А я шо казав? Ну якая дурная башка такое придумала, что фашисты могут Москву взять? Говори, якая?.. Стой, секретарь! - и Павел резко отодвигает от себя Бондаренко. - Стой! Где сводка? Давай, я ее сам побачу, сам в руках подержу.
И снова мы слышим уверенные, твердые, гордые слова:
И опять поздравления, объятия, поцелуи.
В землянке становится тесно. Мы выходим на воздух. Мороз. Снег. Тишина. И над заснеженным лесом уже несется нежданно вспыхнувшая песня:
...Вечер. Сижу в доме Калинниковых. Передо мной донесения разведчиков, политруков, план моего доклада на предстоящей конференции. В доме тишина. Все куда-то разбрелись. Ходики на стене монотонно отбивают секунды. За окном изредка сухо потрескивают деревья на морозе.
Подхожу к карте, висящей на стене. Уже спустились ранние декабрьские сумерки, и приходится пользоваться электрическим фонариком. Скоро должен прийти Богатырь с командирами украинских отрядов.
Со двора доносится приглушенный говор. Скрипит снег под ногами. Шаги на крыльце. Раскрывается дверь, и на пороге появляются две незнакомые мне женщины - обе в одинаковых пальто с воротниками под обезьяну и новых серых валенках.
Несколько мгновений женщины молча стоят на пороге, потом неожиданно сгибаются в три погибели, вытягивают, как гусыни, головы и мелкими-мелкими шажками быстро семенят к столу.
Невольно выхватываю пистолет. Женщины отскакивают в угол, садятся на лавку и, тесно прижавшись друг к другу, бессмысленно и глупо смеются.
Нет, это, пожалуй, даже не смех. Это какое-то идиотское хихиканье.
- Что вам надо? Кто вы? Откуда?
В ответ все тот же мелкий сумасшедший смешок.
В сенях раздаются торопливые шаги. Одна из женщин быстро оглядывает горницу и засовывает руку за полу пальто.
- Кыш отсюда! - кричит вошедшая Петровна. - Кыш! Чтобы духу вашего здесь не было!
Женщины вскакивают и, согнувшись и хихикая, выбегают из комнаты.
- Вот несчастье какое. Уже третий раз приходят, - смущенно говорит хозяйка.
- Да кто они такие?
- Безумные. Фашисты в Погаре сумасшедший дом распустили. Все больные и разбежались по округе. Эти две уже пять дней бродят по Слободе. Вот так же тихонько войдут в избу, сядут на лавку и смеются. А говорить - не говорят: немые, видать. За эти пять дней наши слобожане ни одного слова от них не слыхали. Теперь, видишь, к нам примостились. Не иначе, как в Масловке обосновались. Ну работай, работай, Александр Николаевич. Не буду мешать...
Петровна уходит доить корову. Я снова один в доме. На сердце неприятный осадок от этого посещения. Гитлеровцы до сих пор обычно безжалостно расстреливали сумасшедших. А тут вдруг исключение?..
Нет, так дальше продолжаться не может. Мы до сих пор живем беспечно, словно никакой войны нет. Это уже моя вина: снова забыл поговорить об этом с Бородавко. Сегодня же наладим строгую охрану. Иначе к нам поистине «вали комар и муха», как говорит Рева...
Примерно через час приезжают наши долгожданные гости, во главе с Бородавко и Пашковичем шумно входят семеро военных.
Первым здоровается со мной пожилой коренастый мужчина: открытое лицо, опаленное ветрами и морозами, военная выправка, приобретенная, очевидно, долгой службой в армии.
- Командир Сталинского партизанского отряда Боровик, - коротко рекомендуется он.
Рядом с ним высокий стройный мужчина:
- Комиссар Волков.
Снова крепкие, до боли, рукопожатия:
- Командир Харьковского отряда Погорелое.
- Батальонный комиссар Сперанский.
Свободно, вразвалку, подходит плечистый бородач Воронцов, командир отряда имени Котовского, со своим комиссаром Гутаревым.
Наконец, передо мной высокий худощавый юноша.
- Радист Александр Хабло.
- Я привел товарища Хабло, - тихо говорит Пашкович. - У них связь с Большой землей. Он готов передать нашу радиограмму.
Помню, это было так неожиданно, что я не сразу пришел в себя. Хотелось двигаться, петь, обнять этого долговязого радиста. Потом уже Пашкович, смеясь, уверял, будто я нелепо шагал из угла в угол и улыбался. Может быть...
