Наш начальник штаба, Казимир Будзиловский, аккуратен и дотошен. Неторопливо развязывает шнурки папки (где он раздобыл эту крайне благопристойную папку?) и протягивает мне лист бумаги. Наверху жирно подчеркнуто красным карандашом: «Программа занятий с личным составом по боевой и политической подготовке».
Посылаю за комиссаром. Мы долго обсуждаем с Захаром эту программу и наконец утверждаем ее.
Занятия обязательны не только для бойцов отряда, но и для всего командного состава штаба. Диверсионное искусство будет преподавать Рева. Стрельбами займется Будзиловский. Преподавание тактики беру на себя. Богатырь, конечно, руководит всей политработой.
Три дня мирной жизнью живут наши отряды. Идут стрельбы. Рева занимается с диверсантами, я читаю тактику. Приводим в порядок полученное оружие и принимаем новое: каждый день хоть одни сани, а непременно приедут к нам из леса с винтовками, автоматами, патронами. И только диверсионные группы не прекращают своей боевой деятельности.
Через день регулярно заезжаю в землянку к Пашковичу. Его по-прежнему мучают боли, но ухудшений нет, и доктор уже надеется, что произойдет чудо, и организм переборет и большую потерю крови, и этот проклятый перитонит.
Каждый день работаю над планом трубчевской операции. Окончательно останавливаюсь на последнем, выгоничском, варианте. В нем все как будто встало на место. Можно начинать...
Наконец наступает тот знаменательный день, вернее та ночь, когда мы должны ждать самолет с Большой земли.
Не буду рассказывать о том, как прошла эта ночь: сколько раз был описан в книгах о партизанах, прилет первого самолета!
У нас было точь-в-точь, как у всех: нервное напряжение на лесной поляне, волнение, что не загорятся заранее приготовленные костры, горячие споры - «прилетят или не прилетят» - и хорошее доброе слово по адресу летчиков, которые направляются к нам, в далекий тыл. Каждый звук мы принимали, конечно, за шум авиационного мотора и, как обычно, услышали его, когда темный силуэт машины оказался чуть ли не над головой.
Самолет пронесся над кострами и исчез.
Это были самые напряженные, самые волнующие минуты.
Вдруг машина снова над нами. Два маленьких белых комочка отделяются от нее, и ветер несет их вправо, в темный, заваленный снегом лес.
Первого пассажира находим быстро - маленькую девушку-радистку лет девятнадцати, одетую в меховой комбинезон. Второй пассажир - вторая девушка-радистка - пропал.
Всю ночь бродили по лесу, кричали до хрипоты - никого.
Счастливцем оказался Рева. Провалившись по пояс в яму, он, усталый и злой, громко выругался - «От, бисова дивчина!»- и вдруг откуда-то сверху раздался тоненький обиженный голосок:
- Да когда же вы снимете меня, товарищи?..
Оказывается, наша, парашютистка зацепилась стропами за густую ель и повисла на ней. Перепуганная разговорами в Москве, что летчик может ошибиться и сбросить ее не туда, куда следует, что она рискует попасть в лапы полиции или фашистов, девушка сидела на ели и никак не могла понять, кто же бродит по лесу - партизаны или враги. И только реплика Ревы почему-то утвердила ее в том, что в лесу свои.
Одним словом, все было так, как не раз случалось позже, когда к нам уже частенько прилетали самолеты.
Обе гостьи наконец сидят за столом. Комната полным полна партизанами - яблоку некуда упасть. Десятки восторженных глаз смотрят на гостей с Большей земли, и радистки не знают, что им делать: отвечать ли на бесчисленные вопросы, расспрашивать ли нас о партизанской жизни или поглощать то неисчислимое количество яств, которые стоят перед ними на столе.
Как много нового, интересного, необычного рассказывают девушки о жизни по ту сторону фронта...
...Москва стала суровой, собранной, по фронтовому подтянутой. Не видно блестящих стекол магазинных витрин - они заделаны щитами, завалены мешками с песком. Милиционер, регулирующий уличное движение, не носит теперь белых перчаток: на голове его каска, за плечами оружие. В парках культуры и отдыха молодежь учится стрелять из винтовок. На футбольном поле бросают связки гранат. Зенитки стоят на бульварах, у мостов, на крышах домов.
Крупные оборонные заводы столицы эвакуированы на восток, но Москва по-прежнему кует оружие для фронта. Фабрика ударных инструментов, еще вчера выпускавшая пионерские барабаны, уже делает детали автоматического оружия. Завод деревообделочных станков - минометы. Учебные мастерские технического вуза - противотанковые ружья. Завод духовых и музыкальных инструментов - гранаты.
Девушки не хотят уступать юношам: даже в литейном и кузнечном мелькают ловкие девичьи руки.
Однако мало заменить у станка отца, брата, товарища, надо работать и за ушедших на фронт и за себя, и комсомольцы выдвигают лозунг «Работать за двоих, работать по-фронтовому - за себя и за друга, ушедшего на фронт».
Это не только в Москве - это всюду: в городах, поселках, колхозах...
