Бабка Устя замолчала, потягивая из мундштука едкий дымок, к чему-то прислушиваясь, — наверное, к ночным зловещим выстрелам за наглухо зашторенными окнами, или к стуку прикладов в запертую дверь, или к артиллерийской канонаде за Доном… Это жило в ней, не умирая, а все остальное ее уже почти не касалось.
— Так я пойду, — сказал Анисим. — Извини.
— Иди, — безразлично отозвалась бабка Устя. — Когда доживешь до моих лет, поймешь, как это трудно, когда никто не хочет до конца выслушать тебя. Все куда-то торопятся, у всех свои дела…
Она встала с гамака, зажала под мышкой пачку газет и пошла к веранде. Она шла не торопясь, вскинув голову, осторожно и обдуманно переставляя по траве тонкие ноги. И Анисим, глядя ей вслед, в который уже раз подумал, что в бабке Усте погибла артистка. Она уходила сейчас, как уходят со сцены, сказав самые важные слова… Она уже почти никому не была нужна, люди почти не замечали ее, а она упрямо продолжала ходить, сидеть и разговаривать так, словно каждую минуту тысяча восхищенных глаз неотрывно ловили каждое ее движение.
Бабка Устя поднялась на веранду и остановилась.
— Отправляйся, — сказала она. — И если этот проходимец еще не сбежал с нашими вещами, не смей класть его на кровать родителей. Может, у него блохи.
Анисим оторопело посмотрел вслед бабке Усте, скрывшейся за дверью. Неожиданный ход ее мыслей всегда удивлял его. Почему блохи? При чем здесь блохи?.. Владик, когда они пришли из магазина домой, первым делом полез в ванну и плескался там целый час. И выстирал носки, и плавки (другого белья у него не было), и нейлоновую рубаху. А потом сидел совсем голый, ковырял отверткой в магнитофоне и рассуждал о том, что человек должен уметь идти по жизненному пути так, чтобы никакая грязь не приставала к нему. Тело его было мускулистым, холеным, белым. Длинные, как у девушки, сырые после мытья волосы тяжело золотились на солнце. И на широкой груди золотился сырой пушок. Анисима смущало бесстыдство неожиданного гостя, и он слушал его неторопливые поучения, глядя в сторону. Владик говорил пришепетывая и чуть в нос: верхняя губа у него была оттопыренная, сапожком.
Он не попросил у Анисима разрешения переночевать. Сказал просто: «Буду шпать до девяти тридцати. Ижмотался в дороге. Появляйся в десять». Блох у него определенно не могло быть. А вот в остальном…
Анисим наконец выскочил за калитку. Но тут дорогу ему неожиданно преградил сосед — старик Удочкин. В руках у него были лом и лопата.
— Привет молодому поколению, — сказал Удочкин.
— Здравствуйте, Егор Макарович. — Анисим попытался обойти Удочкина, но тот, предугадав его намерение, сделал шаг в сторону и Анисим почти натолкнулся на его каменную грудь, обтянутую вылинявшей студенческой курткой.
— Тихо, — сказал Удочкин. — Не суетись. Дело есть.
— Какое дело? Что вы сегодня все, сговорились, что ли! — с отчаянием сказал Анисим. — Мне в Москву надо. Я опаздываю!
— А это мы сейчас посмотрим. — Удочкин не торопясь прислонил к дереву лом и лопату. Отвернув рукав, глянул на плоские золотые часы «Полет». Потом полез в карман куртки, вытащил замусоленную книжечку с расписанием электричек. — Та-а-ак! Сейчас десять пятнадцать. Следующая электричка в одиннадцать десять. Через пятьдесят минут.
— Егор Макарович, извините… я никак не могу!
— Ты что, дурья голова, по шпалам, что ли, в Москву попрешься?
От Удочкина тянуло теплым, сладковато-тошным водочным душком, глаза хмельно поблескивали. Он кивнул в сторону дачи:
— Царица Тамара дома?
— Какая царица Тамара?
— Ну, бабка твоя.
— Дома.
— Айда за мной!
Удочкин взял под мышку лом и лопату и пошел, не оглядываясь, к калитке своей дачи, уверенный, что Анисим пойдет за ним. И Анисим пошел, с ненавистью глядя в крепкий затылок Удочкина, потому что делать все равно было нечего, раз электричка почти через час… Чем там сейчас занимается Владик, в пустой квартире?
Удочкин привел Анисима в свой сарайчик, стоящий на границе участков. Кивнул на пустой ящик из-под апельсинов:
— Садись!
Сам уселся напротив на табуретку так, чтобы видеть в открытую дверь дачу Димовых. Там было тихо.
Упершись ладонями в широко расставленные колени, Удочкин некоторое время молча смотрел на Анисима, что-то прикидывая в уме. Анисим не знал, какие мысли ворочаются под тяжелым, бугристым, покрытым испариной лбом Удочкина, в глубине его замутненного спиртом сознания. Но чувствовал враждебность этих мыслей, чувствовал, что Удочкин примеривается, как бы половчее надуть его. Этот старик был из того же племени, что и Сергей Петрович… И Рита.
В сарайчике пахло как на железнодорожной станции: за спиной Удочкина стояли большие, в рост человека, толстые столбы с пропитанными мазутом, заостренными концами. Было душно. За открытыми дверьми сарайчика входил в силу ослепительный летний день. Было совсем не похоже, что уже август и скоро кончится лето. Где-то за стеной покудахтывали куры, скребли сухими лапами пыльную землю. Нетерпение и беспокойство томили Анисима.
