Дымок с кончика бабкиной сигареты сочился голубоватой едкой струйкой, — бабка Устя курила только самые дешевые сигареты. В ее черных выпуклых глазах отражалось солнце, они были полны жизни и казались чужими на бескровном лице с тонким горбатым носом. Теплый ветерок пошевеливал ее седые волосы. Седина у нее была какой-то цыплячьей, пушистой. Анисим всегда удивлялся. Бабка Устя — маленькая, сухонькая, седина как пух, на руках видны каждая косточка и жилка, ноги такие тонкие, что удивительно, как они не переламываются, когда бабка ходит. Все в ней высушено, выветрено временем. Но вот она сидит, выпрямив спину, откинув голову, крепко сжав бесцветными губами мундштук, и кажется грозной и величественной.
— Рассказывай, куда навострил лыжи?
Анисим стоял перед ней, держа под мышкой Соловьева, опустив глаза.
— Я шел в лес заниматься. Там спокойней.
— Врешь, — сказала бабка Устя. — Ты не шел, ты убегал, как заяц.
— Да, — покорно согласился Анисим. — Извини.
Со вчерашнего вечера он потерял покой. Ехать в Москву надо было немедленно. Но перечить бабке Усте бессмысленно. Пожалуй, можно сказать правду. Анисиму показалось, что она поймет. Мать с отцом, может быть, не поняли бы, а она поймет. Так бывало часто, скорее всего потому, что его мальчишеские дела и ее старушечьи никому, кроме них самих, не казались важными. Существование их ничего не изменяло в мире. И им равно приходилось явить только тем, что было в их собственных душах.
Анисим наконец решился.
— Я вчера вечером пустил ночевать к нам в квартиру одного парня, — сказал он. — Из Риги.
Бабка Устя молча ждала дальнейших объяснений.
— Я познакомился с ним на улице Горького, в радиомагазине. А потом мы пошли к нам, и он запросто починил наш магнитофон… Послушали записи. И тут выяснилось, что ему негде ночевать…
Бабка Устя вдруг, словно спохватившись, выдернула изо рта мундштук и, взмахнув рукой, сказала гневно:
— И ты положил его на мамину кровать!
— Нет, — удивленно сказал Анисим. — На свою.
Бабка Устя сразу успокоилась.
— Ну, а ты хоть поинтересовался, зачем ему ночевать в Москве, если он живет в Риге?
— С Ригой у него покончено. От него ушла жена…
— Жена? Сколько же ему лет?
— Двадцать… Он решил податься в Сибирь, на какую-нибудь стройку.
— Врет. Все врет. И обязательно обворует, — с непонятным для Анисима удовлетворением сказала бабка Устя. — Стащит что-нибудь и исчезнет.
— Я подумал об этом. Сегодня утром.
— Или взорвет квартиру. Начнет разогревать чайник и взорвет. Уже, наверное, взорвал. Провинциалы не умеют пользоваться газом.
— В Риге, кажется, есть газ, — с надеждой сказал Анисим. — Может, все и обойдется. Только ты ничего не говори родителям. Хорошо?
Вид у бабки Усти стал еще величественнее.
— Они не считают нужным вводить меня в курс своих дел, — сказала она. — И не слушают моего мнения. Так что и я не считаю себя обязанной обо всем им докладывать.
Она поудобнее устроилась в гамаке. Прозрачными вздрагивающими пальцами вставила в мундштук новую сигарету.
— То, что он обворует квартиру, — это факт, — сказала она. — Но важно другое: лишь бы вместе с вещами он не украл твою доброту. — Бабка Устя любила выражаться туманно и возвышенно. — И хорошо, что ты не разучился говорить правду… Ты знаешь, что я, например, всегда говорю правду, всегда выражаю свое мнение. Знаешь?
— Знаю, — покорно согласился Анисим.
— Помню, в восемнадцатом году в Ростове, когда я работала по ликвидации неграмотности среди красноармейцев, ко мне в класс во время урока ворвался один комиссар и рявкнул: «Кончай учиться! Белые под Батайском!» И тогда я сказала ему, хотя мне было всего восемнадцать лет: «Во-первых, в любом случае полагается здороваться, а во-вторых, прерывать урок можно только с разрешения педагога». Он мог расстрелять меня, как контрреволюционную гидру, потому что на мне был белый кружевной воротник. Но он протянул мне руку и сказал: «Спасибо, товарищ Устя, за большевистскую самокритику». Он не очень разбирался в тонкостях слов. А потом пришли белые, и меня могли расстрелять за то, что я обучала грамоте красноармейцев. Но я и не думала скрывать это… Помню, как ночью за Доном горел Батайск. Все небо было красным…
Дымок снова поплыл колеблющейся струйкой с кончика бабкиной сигареты. Ветер пошевеливал пушистую седину на маленькой, как у девочки, голове. Черные глаза смотрели сквозь освещенные солнцем кусты. Наверное, они как наяву видели ночной пожар в Батайске, отполыхавший более полувека назад… Рассказ о комиссаре, о том, как приходили по ночам с обыском балтийские моряки, а через несколько дней заявлялись белоказаки, Анисим слышал множество раз. И его всегда удивляло, а иногда и раздражало: почему бабка Устя так редко вспоминает о том, что было в ее жизни после, почему ее память упорно перескакивает сразу на полстолетия назад?
