Вероника украдкой глянула на часы. Только половина девятого… И вдруг внезапно, как это уже бывало с нею в течение этих двух недель, что-то в душе отпустило. Конечно, все ее страхи напрасны. В пять часов врач скажет ей: «В снимке ничего нового не обнаружено. Все в порядке». И это будет означать: «Живите дальше, как жили». Какое это будет счастье! И снова впереди будет длинная жизнь. И еще не одно лето будут они по утрам ездить вот так в электричке, видеть в окно знакомые пейзажи и не понимать, какое это счастье — просто ехать в электричке, поглядывать в окно на проносящиеся мимо ели или березы, листать книжку, вслушиваться в обрывки чужих разговоров… Конечно же все будет так и только так.
Она захлопнула книгу и шепнула тихо, чтобы не слышали соседи:
— Наврал ты, Андрюшка, про всякие дела. А сам, наверное, отправишься в ресторан с какой-нибудь хищницей. Все вы одинаковые. Ну и ладно. Все равно она в дурах останется.
Он снова удивленно взглянул на нее. Но теперь в его глазах мелькнуло беспокойство. Вероятно, на этот раз его удивила и насторожила неожиданная и какая-то судорожная ее веселость.
Анисим уже взялся за щеколду калитки, когда услышал за спиной знакомое грозное:
— Стой!
Бабка Устя сидела в гамаке, важно выпрямившись, держа в широко расставленных руках газету, и смотрела на Анисима поверх сползших на кончик носа очков. В углу рта у бабки Усти торчал длинный мундштук с дымящейся сигаретой.
— Подойди сюда!
Анисим опустил руку и вздохнул. Теперь уже раньше чем через полчаса не вырвешься, а мать с отцом вполне могли изменить в дороге свои планы и нагрянуть на городскую квартиру. И то, что они говорили друг другу про занятость, не имело никакого значения. Позавчера, например, отец весь вечер играл в шахматы и пил коньяк на веранде у отставного полковника Кравцова (у того жена уехала в Прибалтику), а матери сказал, что задержался в городе на каком-то собрании. Он специально сделал крюк по темным просекам, чтобы появиться возле дачи со стороны станции. Анисим случайно оказался около кравцовской калитки и слышал, как полковник говорил отцу, прощаясь:
«Возьмите-ка, Андрей Александрович, газетки. Пожуйте. Всякий запах отбивает начисто».
Анисим чуть не налетел на них у калитки на своем велосипеде, еле успел затормозить и уцепиться за штакетник.
Отец засмеялся на слова полковника:
«Щедрый вы человек, Евгений Николаевич. Для гостя вам ничего не жаль».
Полковник тоже засмеялся.
«Шофер мой так делал когда-то, Андрей Александрович».
Они негромко посмеялись в темноте. Потом отец пошел не домой, а в сторону станции. Анисим выключил фонарик велосипеда и, медленно нажимая на педали, тронулся за отцом по зыбко белеющей в темноте тропинке. Отец шел не торопясь и напевал что-то негромко. Анисиму приходилось то и дело нажимать на тормоз и вилять рулем из стороны в сторону, чтобы не упасть. Отец напевал и сворачивал из одной просеки в другую безо всякого плана. Его тихий, ломкий голос был странно ласков и одинок в густой, теплой тьме, среди путаницы тропинок, черных кустов и безразлично горящих в отдалении за стволами оранжевых дачных окон. Отец то почти замолкал, то начинал напевать погромче, и чувствовалось, что ему очень нравится брести вот так, без всякого плана, по темным просекам и петь для самого себя, что он счастлив сейчас коротким, получасовым счастьем. Но Анисиму стало жаль его, — каким-то одиноким и беззащитным был этот голос, а может, он казался беззащитным потому, что отец был уверен, что никто не слышит его. Анисим тормозил, снова нажимал на педали и слушал. Еще никогда с такой остротой он не чувствовал нерасторжимости своей связи с этим человеком, что брел перед ним во тьме, и пел, и негромко чертыхался, спотыкаясь о невидимые кочки…
А через полчаса отец, сидя на веранде, ел суп, разогретый для него бабкой Устей, и подробно, не торопясь рассказывал про скучное собрание, на котором пришлось просидеть весь вечер. Анисим не мог понять, зачем он лгал. Что плохого было в том, что он играл с полковником Кравцовым в шахматы? Анисим за вечер несколько раз проезжал по своим делам мимо веранды полковника и видел, как они битых часа четыре просидели, упершись взглядами в шахматную доску, отхлебывая время от времени из рюмочек рыжий коньяк. Полковника Кравцова знали у них на даче, мать была знакома с его женой… А может, человеку просто надо иметь свои маленькие, безобидные тайны? Иметь, например, возможность попеть так, чтобы тебя никто не слышал. Отец врал, солидно поблескивая очками, а Анисиму все равно было жаль его…
…Бабка Устя смотрела на Анисима с веселым ехидством.
— Подойди поближе.
