Сегодня в пять все может кончиться. И тогда ей останется только одно: с отчаянием наблюдать изо дня в день, как постепенно все бескровнее будет становиться его лицо и все беспомощней делаться ничего не понимающий взгляд. А потом в назначенный час (он еще будет ходить на работу и, может, только станет жаловаться на небольшую, но все растущую слабость) появится в нем взъерошенная, воробьиная немощность. У всех, кто обречен, она появляется. И тогда окажется счастьем, если природа, как последней милостью, одарит его безразличием к жизни, прежде чем отнять саму жизнь… А пока он сидит, смотрит в окно и щурится от солнца, — вполне здоровый, сильный человек…
Никто не сможет им помочь, если он уже действительно отмечен этим проклятием двадцатого века, избран среди миллионов. Век технического прогресса, радиации и успехов медицины в диагностике… И ничего не значит, что за двадцать лет она и он стали как бы существами с общим кровообращением. Наоборот, любовь ее обернется против нее, ибо теперь мера ее любви определит для нее меру страданий…
Чем ближе подъезжали к Москве, тем все больше набивалось народу, и дышать становилось все трудней. Из тамбура вплывали в вагон голубые в солнечном свете пласты табачного дыма. Соседка справа тяжко привалилась к Веронике жарким боком.
Вероника перевернула очередную страницу. Он окликнул ее.
— Что? — спросила она, не поднимая глаз.
— Я, может, запоздаю сегодня вечером.
— Надолго?
— Не знаю. Надо…
Он стал что-то придумывать, какие-то неотложные дела. Она знала, что он придумывает. Но ей это было безразлично. Она не вслушивалась в его слова, — пусть придумывает, пусть обманывает ее, пусть получает от жизни свои небольшие радости… Только бы он не ушел, не исчез насовсем, навсегда. Перед лицом того, что надвигалось на них, она могла простить ему многое, бесконечно многое. Но он не знал этого и продолжал выдумывать какие-то неотложные и запутанные дела.
— Часов в десять я буду, — голос его прозвучал виновато.
Она кивнула, продолжая смотреть в книгу… Что же это вы вытворяете с нами, проклятые мужчины? Вы вдвое сильнее нас, медленнее стареете, приучаете нас жить за вами как за каменной стеной, а потом, когда мы уже не можем и не умеем по-другому, уходите, чаще всего полные сил, оставляя нам в удел долгое вдовье одиночество. И наша любовь становится источником наших мук.
— В крайнем случае приеду в одиннадцать, — добавил он.
Она опять кивнула… Сквозь отчаяние пробивались мысли, трезвые и отчетливые: если это случится, придется продать дачу, Анисим не сможет учиться на дневном… Она понимала всю кощунственность этих мыслей, всю их трезвую подлость: ведь напротив нее сидел совершенно здоровый с виду человек, самый дорогой ей на свете. Господи, как она может думать об этом? Но вопреки ее воле вдруг снова возникало в голове: что будет делать Анисим без отца? Как она справится с ним одна? Он нелеп, беззащитен, доверчив. Он ничего не умеет… Нет, это невозможно! У нее не хватит сил. Уже сейчас ее охватывает усталость и ужас от мысли, что им придется пережить… Будьте прокляты все, кто утверждает, будто на свете существует счастье! Чем ты счастливее, тем дороже расплатишься потом! Все у тебя было еще две недели назад. И теперь ты за это должна будешь расплатиться сполна!
Она захлопнула книгу. Сказала соседке справа:
— Сядьте ровней. Дышать невозможно.
Та с удивлением посмотрела на гневно вспыхнувшее лицо Вероники и собралась что-то ответить, но Вероника оборвала ее:
— Помолчите! Сейчас скажете что-нибудь про такси, а я это миллион раз слышала!
— Правильно! Вот и ездили бы на такси, раз боитесь тесноты! Подумаешь!
У соседки от обиды округлился рот, дряблые щеки задрожали.
— Боже мой! — вздохнула Вероника. — Одно и то же! Всегда одно и то же!
Видно, соседка была не из скандалисток, потому что она обиженно отодвинулась от Вероники и уставилась в окно.
Почувствовав на себе удивленный взгляд мужа, Вероника повернулась к нему. Он улыбнулся ей успокаивающе. Спокойный взгляд его был как удар: жертва не знает, что обречена, а потому во сто крат беззащитней. А она ничем не может помочь ему.
— Позвони мне, пожалуйста, в половине шестого, — попросила Вероника.
— Не обещаю, — ответил он. — Если окажусь у телефона.
— Позвони обязательно, — голос ее дрогнул.
Он удивленно сдвинул брови… Осторожно, сказала себе Вероника, он не должен ни о чем догадываться. Ей оставалось только сделаться соучастницей заговора и добиваться, чтобы жертва как можно дольше ничего не знала. Надо было лгать все время. Неправда, что теперь она могла простить ему все. Если б ее воля, она ни на один миг не отпускала бы его от себя. Вцепилась бы в него руками: не пущу! Но этого нельзя делать. Для его же блага.
Вероника открыла книгу, опустила в нее невидящие глаза.
— Хорошо, не звони… Но как-то странно получается: мы с тобой почти не видимся неделями.
Он промолчал. Это была его манера уклоняться от всего, что бывало неприятно ему.
