И вот сейчас, когда боль в боку временами то нарастает, то отпускает, нет-нет да и мелькнет эта отчетливая и пугающая мысль: а много ли еще впереди дней? Или, может быть, все-таки лет? Профессор отпустил его из больницы со словами: «Вы теперь здоровы, как бык. Живите спокойно. Все, что нужно, мы сделали. Оттяпали у вас кое-какую часть организма, но на то мы и хирурги. Соблюдайте годик-другой диету, а о нас забудьте!» И улыбнулся впервые легко и свободно, не как врач пациенту, а как знакомый знакомому.
…В кафе-«стекляшке» было душновато, но это ничего. Жизнь идет, жизнь продолжается, и слава богу! Радуйся, Андрей Димов, сегодняшнему дню, сегодняшнему солнцу. Радуйся, что ты можешь есть и пить, видеть за окном кафе поток людей на улице, вдыхать запах горячих сосисок и кофе. Ты жив, ты живешь! А боль в боку пройдет…
Они взяли сосиски, сырники, кофе с молоком. Чудинов выбрал стол в углу, сел спиной к залу. В противоположном конце кафе Димов увидел жену Пастухова с мальчиком. С ними сидел молодой грузин в большой кепке, один из свидетелей по делу: Чудинов перед началом судебного заседания брал с него расписку об ответственности за дачу ложных показаний.
И вторая свидетельница, завхоз музыкального училища Манина, тоже была здесь, — неторопливо и бережно отхлебывала кефир из стакана, осторожно отщипывала от булочки, с обстоятельностью человека, привыкшего ценить еду… Вот она — главный враг Пастухова, подумал Димов. Исправны или неисправны были часы?
У Маниной было длинное лицо с утомленной, рыхлой кожей, и производила она впечатление человека тихого, изрядно уставшего от жизни. И волосы ее с остатками давно вышедшего из моды перманента свисали некрасивыми, жесткими прядями.
Грузин курил неторопливо и из-под козырька своей широкой и плоской, как блин, кепки наблюдал, как сын Пастухова ест мороженое из металлической вазочки. Мальчишке было неудобно: стол высокий, вазочка высокая, он тянулся вверх тощей шейкой, высоко закидывая руку с ложкой. Грузин улыбался, и голубой дымок струйками сочился из ноздрей его тонкого, с горбинкой носа… Откуда в этих восточных людях особое какое-то изящество? — думал Димов. И эта нелепая кепка сидит на нем с особым шиком, и сигарету он держит в пальцах по-особому. Учат их, что ли, с детства этой ленивой грации? И глаза у него влажные, коричнево-лиловатые. Такие глаза можно встретить у оленей или коней на картинах Пиросмани.
А жена Пастухова уже давно, видимо, освоилась в городе — ничего деревенского в ней не осталось. Она сидела, закинув ногу на ногу, высоко обнажив круглые, красивые, тронутые летним загаром колени, лениво побалтывала, снятой наполовину с ноги дорогой туфелькой, и пятка у нее была нежная, розовая, давно не касавшаяся деревенской земли… Да, не по тебе эта птичка, Миша Пастухов, подумал Димов. Она и не такого, как ты, облапошит, если понадобится. А мальчишка был явно пастуховский: большие, отцовские, бледные уши, серо-русые волосы, а рука, тоже серенькая, обезьянья, тянулась к вазочке несмело, исподтишка.
Бушкин, сдирая своими толстыми пальцами целлофан с сосиски, ворчал:
— Химия — в быт, черт их задери! Такую пищу испортили! В прежние времена берешь сосисочку, вся она тугая, и кожурка у нее под зубами — хруп! А это что?
Он брезгливо поднял двумя пальцами с тарелки освобожденную от целлофана сосиску.
— Не привередничайте, старина, — сказал Димов. — Скажите спасибо, что врачи пока еще разрешают вам есть хотя бы это. Я вот не поверил им, что пиво для меня теперь яд. А сегодня убедился, что они правы. Жуйте, пока жуется, глотайте, пока глотается!
Судье Чудинову было все равно, какая кожура у сосиски. А может, по молодости лет он и не помнил тех времен, когда сосиски выпускались не в целлофане. Он ел быстро, по-деловому. По-студенчески, определил Димов.
За соседним столиком шумели девушки-продавщицы, все в одинаковых атласных синих халатиках со значками. В углу парни в рабочих спецовках разлили водку в стаканы из-под кефира, а потом, забыв о конспирации, дружно чокнулись, прежде чем проглотить мутно-белую, похожую на кумыс, жидкость…
А старый хрыч Удочкин, наверное, и в самом деле сооружает сейчас на даче забор, совсем некстати подумал Димов. Ну и черт с ним!.. Спокойное настроение, пришедшее на смену боли, не покидало его.
Бушкин съел сосиски все до одной, спросил:
— Что же мы будем делать с этим Пастуховым?
— Мы еще не прояснили всех обстоятельств дела, — не отрывая взгляда от тарелки, сказал Чудинов. — И сейчас говорить об этом не время и не место.
Слова его прозвучали строго. Но хохолок опять торчал у него на макушке, лицо от еды раскраснелось молодым румянцем, и Димову захотелось сбить с него важность, а может, даже и чуть позлить его.
— Сколько вам лет, Валерий Осипович? — спросил он.
— Тридцать один.
Почти ровесник Пастухова, подумал Димов, а вслух сказал:
— Не много… И вас никогда не угнетает власть над чужими судьбами, которой вы облечены в силу, так сказать, занимаемого положения?
Чудинов поднял от тарелки голову, посмотрел на Димова спокойными голубыми глазами.
