— Я ж на них тридцать рублей потратил, Евдокия Степановна, — сказал Пастухов, и в голосе его впервые прозвучало отчаяние. — Баланс у них был сломан, шестеренок не хватало!
— Нет, Миша, нет, — твердо сказала Манина.
Пастухов махнул рукой и сел.
— Встаньте, подсудимый, — сказал Чудинов. — Я не разрешал вам садиться… Есть еще вопросы к свидетельнице? Нет? Тогда скажите: теперь, когда мы услышали здесь показания Маниной, вы продолжаете настаивать на том, что часы были неисправны?
— Продолжаю, — сказал Пастухов.
— Садитесь. У адвоката есть вопросы?
— Есть. — Старик завернул колпачок на шариковой ручке, аккуратно положил ее на стол рядом с другими, откинулся на спинку стула. — Скажите, свидетель Манина, часы были старинными?
— Да.
— Следовательно, они были не электрические, а с пружинным заводом?
— Да.
— Фирму помните?
— Нет.
Старик поворошил своей большой рукой стопку бумаг на столе, вытащил одну, заглянул в нее.
— В протоколе изъятия, лист дела восьмой, сказано, что часы фирмы «Павел Буре». Такие часы в настольном варианте выпускались обычно с двухнедельным заводом. Так ведь?
Манина молча пожала плечами. Старик помедлил, глядя на нее выцветшими, бесстрастными глазами.
— Следовательно, эти часы нужно было время от времени заводить. Как же вы могли в течение почти двух месяцев не замечать их пропажи? Часы были похищены двадцать девятого апреля. Вы обнаружили их пропажу и заявили об этом в милицию второго июня.
Молодец старикан! Сейчас все станет ясно, с надеждой подумал Димов.
Но Манина ответила сразу, не раздумывая:
— А мы их не заводили. Директор не разрешал, говорил: тикают и громко бьют. Мешают.
Вполне убедительно. Ничего не скажешь. И опять ничего невозможно понять. Кто же в этом все-таки разберется?
Манина смотрела на адвоката, ожидая дальнейших вопросов, но тот почему-то медлил.
Было очень тихо. Шмыгнул носом Пастухов на своей скамье. Осторожно вздохнул пожилой конвойный, стирая согнутым пальцем пот с верхней губы. Где-то за окном прошуршала машина. И Димов вдруг почувствовал, что снова, как сегодня утром, при пробуждении, непонятная смертная тоска подкатывает к сердцу. И серое, блаженное лицо Пастухова с пыльной бородкой, конвойные в милицейской форме, ряды тяжелых дубовых скамей, столбы солнечных лучей, перерубающие маленький зал, — все это, как и утром, внезапно стало нереальным, застыло вдруг в неподвижности, навечно и бесповоротно.
— Ну, а если вы не заводили часов, свидетель Манина, то ведь не исключено, что вы могли и не знать, исправны они или нет? — донесся до Димова словно откуда-то издали старчески хрипловатый голос адвоката.
Вероника села за стол, заваленный деловыми бумагами, скоросшивателями, нераспечатанными письмами, и сразу же поняла, что у нее нет сил заниматься всем этим.
Пока она добиралась сюда, расставшись возле вокзала с мужем, перегоны в метро казались ей мучительно длинными, а когда толпа зажала ее в переходе между станциями «Проспект Маркса» и «Площадь Революции», ей захотелось закрыть глаза и, отпихивая от себя руками и ногами сдавившие ее враждебные жаркие тела, ринуться вперед. От метро на Арбатской площади до подъезда министерства она почти бежала, обгоняя сослуживцев, торопящихся в ту же сторону, едва отвечала на приветствия, молча отмахивалась от шуток.
Всю дорогу ей казалось, что как только она доберется до своего стола в маленькой комнате на пятнадцатом этаже, придвинет к себе стопку только что поступивших бандеролей, ей станет легче. Этот заваленный деловыми бумагами стол представлялся ей спасительной пристанью, возле которой, погрузившись в привычные дела, можно будет как-то пересидеть, перетерпеть, задавить время, оставшееся до назначенных пяти часов…
Но вот она добежала и села, и словно в стенку уперлась — настолько физически ощутимую, что хоть головой об нее бейся. И нет сил протянуть руку и взять первый, лежащий поверх стопки большой конверт со штампом подчиненного министерству завода.
Напротив Вероники сидит за своим столом секретарша Саша. Они сидят в комнате вдвоем, столы их сдвинуты вплотную, и всякий раз, отрываясь от бумаг, Вероника видит перед собой красивое, слишком уж откровенно, бесстыдно красивое лицо Саши, прикрытое слева тяжелой волной русых волос. Но сейчас Вероника не хочет видеть этого лица, а Саша выжидающе смотрит на нее — Вероника чувствует это. И несправедливое раздражение против Саши поднимается в ней.
— К вам Ефим Васильевич уже приходил, — говорит Саша. — Не может он без вас ни одного вопроса решить. Мялся-мялся, краснел, весь пятнами пошел. Будто мы не знаем, что он в вас влюблен. Письмо какое-то, говорит, пропало, а по-моему, он просто предлог выискивает, чтобы на вас посмотреть…
Саша снова выжидающе смотрит на Веронику. Но Вероника молчит.
— Еще вас Людмила Алексеевна спрашивала. Потом из месткома приходили насчет увольнения одного шофера, помните, он решение дирекции обжаловал? И еще, говорят, у Нины из второго отдела заявка на двадцать билетов в Театр на Таганку. Вас записать?
Вероника продолжает молчать, и Саша не выдерживает.
