— Что с вами, Вероника Ильинична? — спрашивает она.
— Пожалуйста, не задавай мне сейчас никаких вопросов, Саша, — не поднимая головы, сухо говорит Вероника. — Помолчи.
Саша удивленно замолкает.
Вероника берет наконец конверт. Привычно длинными ножницами срезает кромку. Одного взгляда достаточно, чтобы определить, в какой отдел следует отправить эту пачку листов с колонками цифр. Вероника работает четко, у нее не бывает путаницы в делах. Привычно она делает в правом верхнем углу первого листа пометку цветным карандашом, скрепляет бумаги канцелярской скрепкой и перекидывает их на стол Саше. И видит, что Саша плачет. Синие от туши слезы быстро, одна за другой бегут по ее щекам.
— Это еще что? Ты обиделась на меня?
— Нет, вы тут ни при чем, — говорит Саша. Она смотрит поверх головы Вероники в стену, слезы продолжают аккуратно капать одна за другой. И слезы эти тоже бесстыдные, слишком уж откровенные, словно бы напоказ, хотя Вероника достаточно хорошо знает Сашу, чтобы почувствовать — та огорчена всерьез.
Саша плачет беззвучно, не двигаясь, не вздрагивая, как на киноэкране крупным планом, и ждет расспросов.
Боже, со злым отчаянием думает Вероника, не нужны мне сейчас ничьи исповеди и ничьи слезы! Нет у меня на них сил.
Ожидание несчастья внезапно отделило Веронику ото всех и от всего, и Саша с ее наглой красотой и жадной молодостью существует сейчас в другом мире, из которого Вероника оказалась внезапно и жестоко выброшенной.
Не дождавшись от Вероники ответа, Саша говорит осторожно:
— Гена вчера опять пришел пьяный в три часа ночи… Когда я сегодня уходила, он еще спал… А на рубашке у него, на воротничке, — красное пятно. Определенно помада.
Ох, Саша! Не нужны мне сейчас твои беды и вся эта вязкая пошлость с пьянством, со следами губной помады на воротничке мужа, с хищными покушениями задушевных подруг на твое семейное благополучие, со сладострастным обсуждением того, что «он» сказал «ей», а «она» — «ему», с идиотскими поисками второго смысла в словах, однозначных, как гвозди! Может быть, я не права, Саша, но сейчас я хочу быть подальше от всего этого!
Саша внезапно перестает плакать, тщательно стирает платочком синие полоски туши на щеках.
— Он говорит, что я с кем попало лечь могу. И как зверь какой-то делается. Говорит-говорит, выдумывает и сам себя доводит. Страшно даже. Вчера вот…
Саша расстегивает кофточку, осторожно оттягивает вниз розовый импортный бюстгальтер. На груди у нее багровый кровоподтек. Грудь у Саши прекрасна, прекрасно и обнаженное, нежное и сильное плечо. Веронике жалко Сашу, но ей противно видеть и это плечо, и эту прекрасную грудь.
— Оденься, — брезгливо говорит она. — Такие вещи принято скрывать, а не демонстрировать.
Саша обиженно застегивает кофточку. Поджимает губы.
Вероника знает мужа Саши Гену. Это нелепо высокий парень с маленьким, злым, желтым личиком и подозрительными, запуганными глазами. Никто не виноват, что природа наградила Сашу роскошными бедрами, высокой, прекрасной грудью, что губы у нее, которые она никогда не подкрашивает, призывно красные. Что улыбка у нее томная и обещающая, а движения ласковые и медленные, как у кошки. Этакая подмосковная Мерилин Монро (Саша с Геной живут в Мытищах), обреченная еще многие годы притягивать к себе ищущие мужские взгляды. И никому нет дела до того, что Саша истошно, старомодно, одержимо целомудренна и думает только о своем желтолицем Гене, что грудь ее создана только для того, чтобы вскармливать детей, и никогда никому не доставит запретных радостей. И бесстыдство ее от наивного целомудрия.
— Жив он, твой Гена? С тобой он? — спрашивает Вероника.
— Да… Конечно, — бормочет Саша.
— Ну и слава богу… И не реви. А идеальных мужей на свете нет. Устрой ему скандал, а рубашку выстирай. И приготовь что-нибудь вкусное… А ночью обнимай так, как никогда не обнимала. И благодари бога, что ему пока не грозит ничего, кроме лишнего стакана водки и поцелуя с чужой девчонкой.
Саша испуганно и с неодобрением смотрит на вздрагивающее лицо Вероники, на два вспыхнувших пятна на щеках.
— Что-то не пойму я, что вы говорите, Вероника Ильинична.
— Работай, Саша. Все образуется, — уже мягче говорит Вероника.
Она берет со стола следующий конверт. Срезает кромку. И с отчаянием ждет, что сейчас в комнату войдет кто-то веселый и довольный и принесет с собой суету и мерзость повседневных дел или ее вызовут к Ефиму Васильевичу и там тоже будет пустая, неловкая суета и его преданные, грустные, не нужные ей глаза. Потому что все на свете суета и мерзость, а на самом деле в мире страшна только смерть. Смерть — это повседневность, смерть — это быт. Никто не будет потрясен, если Андрей умрет. И, значит, это касается только ее и Андрея, так же как их любовь была только их делом. «Вы слышали, у Димовой из экспедиции умер муж? Бедняжка. Сын у нее остался…» Но даже Анисима это не должно коснуться, потому что ему природой предназначено пережить родителей, он ею так задуман, запрограммирован, как сейчас говорят.
