— У меня нет никакой власти. Это закон над нами властен.
— Не скромничайте, Валерий Осипович. Закон-то ведь вы осуществляете… А мне вот жалко Пастухова.
Чудинов отодвинул в сторону пустую тарелку, слегка расслабил узел галстука. Хохолок его торчал победно, и вид у него стал простецкий.
— Ваше право: жалейте. Только смотрите, чтобы эта самая жалость не затуманила вам голову.
— И у меня к вам вопрос, — сказал Бушкин. — Вот, я слышал, был такой буржуазный ученый, он говорил, что преступником человек рождается. Что это врожденное. Вы ничего такого не замечали?
— Не замечал, — сказал Чудинов.
Бушкин оживился, видимо, он был прирожденный спорщик.
— Тогда объясните мне такое. Вот недавно наблюдал я на Тверском бульваре: гуляет девочка лет четырех. С лопаточкой. Бабка ее на скамейке сидит, а девочка вокруг тон-топ. И все старается своей лопаточкой голубя пришлепнуть. Голубь в сторону уходит, а она — за ним. Очень ей хотелось его прибить. Что это, воспитание? Она же еще и ходит-то еле-еле!
— Охотничий инстинкт, старина, унаследованный от предков, — подзадорил его Димов.
— Про четырехгодовалых я не много знаю, — усмехнулся Чудинов. — Я ведь не в яслях работаю. Мои подопечные постарше и не голубей прихлопывают. Сами увидите за эти десять дней, что нам с вами предстоит работать… А на скамье подсудимых они почти все тихие, смирные и вполне могут жалость вызывать. — Он придавил ладонью свой хохолок, встал. — Пошли, пора.
И вот опять — пустой зал суда, блаженно улыбающийся Пастухов за загородкой, адвокат, конвойные… Только теперь они поменялись местами: молодой встал возле Пастухова, пожилой сел на его место.
Чудинов начал с допроса завхоза Маниной. Она стояла перед судейским столом, опустив вдоль тела тонкие руки с крупными мужскими кистями, поджав вялые губы, спокойно, не мигая, глядя на Чудинова.
— Свидетель Манина, — сказал Чудинов, — напоминаю вам, что суд предупредил вас об ответственности за дачу заведомо ложных показаний.
— Да, гражданин судья, — негромко сказала Манина.
Чудинов помолчал. Потом спросил:
— Вы что, под судом были?
— Да.
— Когда?
— В шестьдесят седьмом. Десять лет назад.
— За что судились?
— Пронесла мужу в больницу смертельную дозу нембутала по его просьбе. У него рак почек был, мучился он, — все так же негромко и спокойно сказала Манина.
— Какой приговор вынес суд?
— Год условно.
— Дети есть?
— Есть трое… Взрослые уже.
Чудинов полистал дело, отыскивая протокол показаний Маниной на предварительном следствии.
— Подсудимого знаете? Посмотрите на него. Видели его прежде?
— Да. Пастухов. Полотер.
— Расскажите суду, что вам известно по данному делу.
Неторопливо и тихо, продолжая смотреть в лицо Чудинову, Манина рассказала о том, как при очередной инвентаризации вдруг обнаружила пропажу часов и сразу подумала, что это сделал полотер Миша, потому что видела однажды, как он, работая в директорском кабинете, долго разглядывал их.
— Стоит, как завороженный, и смотрит. И меня не заметил. Потом взял их в руки… Я проверяла после, но часы стояли на месте. Только через полгода он их взял… Ну, при обыске милиция их у него нашла.
— Все рассказали? — спросил Чудинов.
— Все.
— Теперь ответьте суду на такой вопрос: часы к моменту похищения были исправны?
— Да.
— А вот подсудимый Пастухов в предварительном следствии, да и здесь, на суде, показал, что часы были неисправны и он потратил из личных средств тридцать рублей, чтобы починить их… Так исправны они были или неисправны?
— Исправны, — твердо сказала Манина.
Она говорит правду, с неожиданной убежденностью подумал Димов. И зачем ей врать, какая ей в том корысть?.. Ее погасшее лицо оставалось спокойным, жесткие завитки перманента свисали вдоль впалых щек. Но трагедия, через которую прошла эта женщина, невольно вызывала уважение. Трое детей оставались у нее на руках в тот роковой день. Понимала она тогда, пронося в больницу мужу таблетки нембутала, какой страшный груз принимает на душу до конца дней? Не верить ей было невозможно… Но как же тогда быть с Мишей Пастуховым? Значит, он просто обыкновенный вор, пытающийся смягчить заслуженную кару мелкой ложью, значит, и ясная улыбка его — ложь, и юродивая покорность судьбе — ложь? Значит, в любом другом месте, если он увидит вещь, которую плохо хранят, он с таким же блаженным спокойствием присвоит ее?
— Таким образом, — сказал Чудинов, — вы, свидетель Манина, подтверждаете данные вами на предварительном следствии показания, что часы были исправны и ни в каком ремонте не нуждались?
— Подтверждаю.
Чудинов повернулся к Димову:
— Есть вопросы к свидетельнице?
— Нет, — сказал Димов. О чем он мог спрашивать Манину? Кто-то из двух — Манина или Пастухов — определенно лгал. Но Димов понятия не имел, каким образом можно уличить лгущего. Впереди был допрос других свидетелей. Может, тогда что-то станет яснее.
И у Бушкина вопросов не оказалось.
— Подсудимый, встаньте, — сказал Чудинов. — Есть вопросы к свидетелю?
— Неисправны они были, часы-то… Забыла она. Со всяким может случиться. Забыла — и все.
— Нет, Миша, — ласково, как ребенку, сказала Манина, — в порядке они были.
