Варвара счастлива последние несколько лет, а за спиной у нее тяжелое горе… Она смугла, черноглаза, ее невесомое, тонкое тело словно подсушено, прокалено высоким каким-то жаром, и когда Варвара движется, Веронике иногда начинает казаться, что она слышит легкое шуршание, будто шуршат сухие стрекозиные крылья… Вероника видела ее в горе (шесть лет назад у Варвары в автомобильной катастрофе погибли муж и сын-подросток), и ее поразила тогда удивительная, достойная стойкость этой женщины. Тогда на Ваганькове никто не вел Варвару под руку, никто не посмел протянуть ей стакан с валерьянкой. Горе ее было таким, что любое, самое душевное, прикосновение к нему выглядело бы кощунством. И это понимали все. А сейчас Варвара замужем за пожилым профессором, химиком и библиофилом, и откровенно, полно, взахлеб, счастлива с ним. Когда она говорит о своем муже — маленьком, ушастом, толстом человеке, узкие черные глаза ее над высокими темными скулами светятся восхищением. А Вероника всякий раз думает, что, оказывается, можно снова стать счастливой, не забывая и не предавая минувшего. А то, что Варвара не забыла и не предала, чувствуют все, и, наверное, поэтому новое счастье Варвары не вызывает ни злых толков, ни насмешек.
— Шеф отбыл в Госплан, — говорит Варвара. — Я посадила на телефон Аду. Будем пить чай. Сашка, включай чайник.
Она проходит в комнату, садится на угол стола Вероники, обнажив острое, обтянутое глянцевой смуглой кожей колено. Мельком, но внимательно оглядывает своими горячими, цепкими глазами бледное лицо Вероники, заплаканную Сашу. И, конечно, все замечает. Но Вероника знает: Варвара не будет задавать никаких вопросов, навязывать сочувствие. Будет сейчас болтать о своем Станиславе Витальевиче. Она говорит о нем обычно: «У моего профессора со мной уставшие от науки мозги отдыхают. Я ведь всего восемь классов кончила. Ему моя первозданная глупость нужна». Но Вероника думает каждый раз, слыша эти ее слова, что старику нужны стойкость, и нежность, и преданность Варвары.
— Учудил вчера мой Станислав Витальевич, — весело говорит Варвара. — Три года на дачу копили. А он вчера заявляется и притаскивает книжки — старенькие такие, все пожелтевшие. И журналы тоже старые, желтые. В них все, что Александр Сергеевич Пушкин при жизни из своих сочинений напечатал. Прижиз-нен-ные издания называются. Это только у букинистов можно достать, по очень большому знакомству. И теперь выходит, плакала наша дача. Как я понимаю, все он отдал, что накоплено было…
— А много было? — интересуется Саша.
— Много, Сашенька, много.
— Сколько?
— Теперь уже не имеет значения.
— Как же так можно?
— Можно, Саша. Он о таких книгах столько лет мечтал… Ведь их достать почти невозможно. Я сегодня ночью проснулась, а он стоит босой у полки и на эти желтые книжки смотрит. Понимаешь, не спит, а просто так стоит и смотрит. А ты спрашиваешь, можно?
Она опять мельком, внимательно взглядывает на Веронику. И Вероника думает, что хорошо бы сейчас разрыдаться, прижавшись к ее плоской груди с торчащими в глубоком вырезе платья смуглыми ключицами.
— А я недавно ночью почувствовала, — говорит Саша, и голос ее вздрагивает от неподдельной боли, — что Гена с другой женщиной был… Можно это почувствовать, Варвара Сергеевна?
— Ф-ф-фу! — сердито фыркает Варвара. — И когда ты, невинная душа, научишься, что не про все рассказывать можно? Оставь что-нибудь при себе, внутри, про запас, горькое ли, сладкое ли, а то будешь ходить по миру пустая, как свистушка. С пустой душой.
Она садится на стул возле Вероники. Властно приказывает Саше:
— Сходи ко мне. В верхнем левом ящике «Взлетная» карамель. Неси сюда.
Саша медленно поднимается из-за стола. Она всегда все делает медленно и лениво, словно бы нехотя. Движения у нее округлые, томные, она идет к двери, невесомо прикасаясь белыми туфельками к зеленому пластиковому полу, и по ее ровной спине и безукоризненным бедрам, от шеи в русых завитушках до маленьких пяток, с каждым шагом пробегает призывная, легкая, как дрожь, волна… Странное дело, думает Вероника. Идет словно голая под мужскими взглядами, и ей это нравится… Нет, Гена никогда не уверует до конца, что все это богатство досталось ему одному. И когда-нибудь все у них плохо, очень плохо кончится. Люди с такими, как у Гены, подозрительными, запуганными глазами способны на неожиданные и опасные поступки. А тут еще день и ночь его маленькую и злобную душу рвет ревность. И он уже начинает творить мерзости…
— Акселерация, двадцатый век, — говорит Варвара, поглядев вслед Саше.
Вероника молчит, продолжая работать. Рассказать Варваре? Она поймет… Нет, невозможно. Не сейчас, ближе к пяти…
— Фу, жарища! На август не похоже, — произносит Варвара просто так, видимо поняв: Вероника не хочет сейчас говорить о том, что мучает ее.
— А мне нравится, — говорит Вероника. — Я ведь наполовину армянка. Наверное, мамины гены. Люблю, чтобы солнце. И пожарче.
— Как мама? — осторожно спрашивает Варвара.
— В порядке, — сухо отвечает Вероника.
— Анисим? Андрей?
— В порядке.
