— Анисим? Тут какой-то твой приятель-прощелыга пытался утащить магнитофон. Кудрявый такой, с волосами как у девки. Так я его задержала и отправила в милицию. Как раз и сантехник Арсений вовремя подвернулся. А потом и дворничиха помогла. Так что он, голубчик, теперь в милиции. Ему там кудри расчешут! — в тишине подъезда ее голос звучал победно.
— Извините, Людмила Захаровна, — с яростью сказал Анисим, глядя в ее лоснящееся лицо, — но зачем вы всегда вмешиваетесь не в свои дела? Извините!
Он захлопнул отпертую уже дверь и ринулся вниз по лестнице.
— Два сапога — пара! — загадочно крикнула ему вслед соседка.
Выйдя из милиции, они с Владиком сели неподалеку на бульваре.
Черт с ним, с Владиком… В квартире было жарко, пахло пылью, пыль пропитала все вокруг. Анисим закрыл глаза и в который уже раз за сегодня снова увидел обнаженную Риту на берегу реки, у зеленых кустов. И опять ему показалось, что он слышит легкий плеск реки, шуршание листьев и сейчас услышит над собой насмешливый и заманивающий голос Риты: «Привет, Аська!» И, как утром, тело его сковали страх и стыд.
Почему он не может относиться к Рите так, как к другим девчонкам? Сейчас ничто не угрожало ему: он был один в квартире, и запретное видение на берегу утренней реки, застыв, как на фотографии, могло оставаться перед его глазами сколько угодно.
Только дурак мог не догадаться, зачем она звала его с собой в лес. А он вместо этого валяется в одиночестве на диване в пропыленной квартире. А в лес с Ритой пошел Сергей Петрович, ладненький, крепенький Сергей Петрович в начищенных мокасинах, с цапучими глазами и руками. Картошка у них, наверное, давно испеклась, пустые бутылки валяются на траве… Нет, Анисим не мог думать о том, что происходит там, в лесу. Ярость и омерзение поднимались в нем. И бесконечная, до того не испытанная жалость к себе.
В дачном поселке много и охотно болтали про Риту. Наверное, по крайней мере половина из этого была правдой. Он не хотел слушать, но настырные слова сами лезли в уши. А он все равно каждый вечер мотался на велосипеде в густой тьме вокруг ее дачи, подскакивал на кочках и выпирающих из земли корнях деревьев, чтобы только хоть мельком увидеть ее силуэт за оконной занавеской или услышать обрывок фразы, брошенной резким, капризным голосом, каким она обычно разговаривала с домашними.
Пусть все считают его дураком. Это их дело. «Францисканец» — прозвал его школьный приятель Олег, любивший блеснуть ученостью. Он имел в виду, что монахи францисканцы больше других изнуряют свою плоть, ходят в засаленных сутанах и похваляются невежеством. Пусть считают его дураком, чудаком, если угодно, францисканцем. Что они понимают? Глупо, конечно, с замирающим сердцем мотаться на велосипеде в темноте, рискуя сломать себе шею, вокруг дома девчонки, которая запросто ходит со взрослыми мужчинами в лес пить водку… Но ведь никто не знает, что он чувствует, когда вдруг увидит ее силуэт в оранжевом квадрате окна или услышит в ночи обрывок фразы, сказанной противным, капризным голосом. И не надо им знать. Тут уже никому ничего не объяснишь, а если начать рассказывать — действительно получится глупость. Про такое не рассказывают. И про что рассказывать? Про то, например, что он испытывает неясность даже к деревьям, растущим на участке Риты, к каждой замученной дачной сосне, с корой, потертой веревками от гамака и белья, с ржавыми гвоздями, вбитыми в живое тело, — только потому, что она растет на участке у Риты… Ерунда какая-то!
Пусть думают о нем что хотят… А родители просто никак не могут понять до конца, что ему уже не пять лет. Мать разгуливает при нем в трусиках и бюстгальтере. И ей невдомек, ей в голову не может прийти, как ему неприятно все, что в ней — женского. И мысль о том, что он был частью ее тела, что она носила его в своем чреве, неприятна, мучительна для него. Мать не должна быть женщиной. И невыносимо видеть, когда отец целует ее при нем в губы. Они любят друг друга, они друг другом поглощены, а он, Анисим, вероятно, вовсе им и не нужен. И ничего они о нем не знают! Они, например, не знают, как он иногда жалеет их. И не тогда, когда им плохо, а, наоборот, когда хорошо. Когда они начинают дурачиться, словно молодые, когда отец, например, ввязывается играть в волейбол на соседнем участке, и постыдно мажет мячи, и все равно доволен собой, или когда соберутся гости и мать, расчесав свою русую челку, подкрасив губы, кокетничает с каким-нибудь Иваном Ивановичем, поблескивает глазами, как молодая, и поглядывает через стол на отца так, как Рита смотрела сегодня утром на него, Анисима. Именно в эти минуты ему становилось мучительно жаль их.
Почему мать отказалась, чтобы он сейчас приехал к ней?
И чистоплотный, как гангстер из заграничного фильма, Владик тоже в конечном счете счел его недоумком.
— Нет, не веришь! — снова и снова приставал он к Анисиму. Его глаза продолжали смотреть угрожающе.
