Вероника протягивает руку к телефонной трубке. Анисим должен быть сейчас на даче, должен сидеть над учебниками. Но мало ли что он должен делать. Он ведь и живет так же, как ездит на велосипеде: с неожиданными зигзагами, поворотами, по неизвестным маршрутам… Может, он сейчас дома, в Москве? Вполне может быть.
Вероника прикладывает трубку к уху, набирает номер. Закрывает другое ухо ладонью от рокота проспекта и голосов в комнате. Хоть бы Анисим был дома! Просто услышать его!
Два гудка, и сразу же — голос Анисима:
— Слушаю.
— Ты дома?
— Да, мама, — говорит Анисим. — Я решил, что здесь мне лучше будет заниматься.
Неправда, думает Вероника. Опять неправда!.. Но сейчас ей не хочется уличать Анисима. Совсем не для этого позвонила она домой.
— Хорошо, — говорит она. — Только не сиди голодный. Что ты будешь есть?
— Куплю колбасы. У меня есть рубль и мелочь.
— Хорошо.
Вероника замолкает. И Анисим молчит. А потом говорит с неожиданной, ударяющей в самое сердце проницательностью:
— Что-нибудь случилось, мама? Может, мне подъехать сейчас к тебе?
— Нет, — говорит Вероника. — Ничего не случилось. Не надо. Учись… Только обязательно позвони мне после пяти часов. Или будь в это время дома.
Она кладет трубку, не дождавшись ответа Анисима…
Сама, сама, надо справляться самой. Если будет горе, если оно все-таки случится, Анисим в свой срок приобщится к нему, не минет оно и его в свой срок.
Анисим не глядя сунул трубку на рычаг телефона. Он лежал на диване, один в пропылившейся за лето, тоскливо нежилой квартире, задрав на диванный валик ноги в тяжелых ботинках, заляпанных засохшей землей с сырых грядок Удочкина.
Зачем она позвонила? Почему у нее такой голос? — подумал он. Что вообще с ними, с родителями, происходит? И почему мне надо звонить после пяти?..
Он уже больше часа лежал здесь неподвижно и смотрел в пожелтевший, давно не беленный потолок, все время думая о том, что надо немедленно встать, ехать на дачу, взять в сарае у Удочкина том Соловьева и заниматься.
Почему, если людей мучает что-то, они не могут попросту сесть напротив друг друга и обо всем друг другу рассказать? Ведь солгала же сейчас мать, сказав, что ничего не случилось. Определенно солгала. Сидит в своем министерстве на пятнадцатом этаже и мучается. По голосу было слышно…
И с каким вдохновенным возмущением час назад на садовой скамейке говорил ему Владик, пришепетывая, оттопыривая верхнюю губу:
— Почшему ешли чшеловек выходит из квартиры открыто, не таясь, шредь бела дня, с магнитофоном или, напротив, даже с чшемоданом, его шразу же надо подозревать в краже и с криком тянуть в милицию? Почшему? Можешь ты мне объяшнить?
Анисим не мог объяснить и молчал. От Владика пахло чистым телом и мылом, — он, наверное, и утром принял душ. Воротничок его белой рубахи, обтягивающий розовую мускулистую шею, был безукоризненным…
И опять вспомнилось, как убедительно, с подробностями, рассказывал отец о собрании, а мать делала вид, что верит ему. Она определенно притворялась, потому что не могла не почувствовать, как от отца попахивало коньяком, выпитым у отставного полковника Кравцова… Анисим сидел от него дальше, чем мать, и слышал этот запах (отец ведь не стал жевать предложенную Кравцовым газету), а она не слышала?.. А до этого отец бессмысленно колесил по зыбко белеющим в темноте тропинкам, между равнодушными огоньками в окнах чужих дач, и напевал одиноким голосом. И у матери сейчас, по телефону, был такой же одинокий голос. Но отец тогда был, кажется, счастлив, а она сейчас несчастна…
Владик говорил час назад:
— Какое моральное право имела эта баба, ваша соседка, поднимать крик и хватать меня за руки? Почшему?
— Мама просила ее присматривать за квартирой, пока мы на даче, — сказал Анисим. — А она ведь не знает тебя. Видит, выходит человек из чужой квартиры с магнитофоном. Извини…
— И этот капитан в милиции! — продолжал возмущаться Владик. — Он тоже ни минуты не шомневался, што перед ним вор. «Не проходите мимо!» — вот все, што ошталось от уважения людей друг к другу. Ни одна шволочь не может пройти мимо — обязательно надо схватить другого за руку!
Его светлые, прозрачные глаза были злыми.
— Может, и ты тоже не веришь, што я хотел отнешти магнитофон в маштершкую, штобы там окончательно отрегулировали его?
— Верю, — сказал Анисим.
— Нет, не веришь! — Владик почти закричал, а Анисиму показалось, что Владику хочется, чтобы он признался, что не верит.
Но Анисим повторил:
— Верю.
Они сидели на бульваре. Рядом на скамейке стояли злополучный магнитофон и синяя сумка Владика, с надписью «Аэрофлот», в которую он перед уходом аккуратно сложил все пленки Анисима.
Нет, Владика никак не устраивало, чтобы Анисим просто так, формально, сказал, что верит ему. Владику надо было, чтобы Анисим признался, что не верит, для того чтобы потом убедить его окончательно…
Когда Анисим с опозданием на два часа примчался домой, соседка по лестничной клетке, услышав, как он отпирает дверь, сразу же выскочила из своей квартиры. Бигуди грозно торчали в ее волосах, лицо было густо смазано косметическим кремом.
