Бабка Устя курит, и ее прищуренные черные глаза снова обегают привычное: веранда, ржавая труба, бочка, три медных сосны… Удочкин сует в рот гвозди, торопливо, как мальчишка украденные конфеты. Рыжий пес валяется на траве. Строит старый жулик забор, ну и пусть, устало думает бабка Устя. Он тоже очерчивает свой круг. А потом останется в нем навсегда. Когда-нибудь эти столбы сгниют. Так какое имеет значение, где они будут стоять сейчас?
Бабка Устя выковыривает из мундштука окурок сигареты, вставляет новую. Нет, нельзя разрешать хапуге разбойничать со своим молотком среди бела дня, сердито уговаривает она себя. Что скажет зять Андрей Александрович? Нельзя. Хотя бы ради справедливости. Участок и так крошечный. Удочкин загубит деревья и посадит картошку… Она закуривает новую сигарету, воинственно выпрямляется в своем гамаке. Зовет повелительно:
— Удочкин, подите-ка сюда!
Удочкин бросает в траву молоток. Перешагнув через штабель штакетника, послушно идет к бабке Усте, растянув в приветливой улыбке свой и без того длинный рот.
— Садитесь, — грозно говорит бабка Устя и кивает на стул возле гамака. Этот стул стоит здесь всегда и весь облез от дождей, ветров и солнца.
Прежде чем сесть, Удочкин берет стул в руки, ласково ощупывает его.
— Да-а-а! — говорит он с сожалением. — Хорошая была вещь. Настоящей венской работы.
Он плотно устанавливает стул на землю, садится, всем своим видом показывая, что готов смиренно выслушать все, что бабка Устя ему скажет. Но бабка Устя молча курит, разглядывая Удочкина своими черными блестящими глазами. И Удочкина начинает охватывать робость. Бабка Устя с удовольствием отмечает это. Впрочем, она привыкла, что многие робеют под взглядом ее жгучих, пристальных глаз, и это ее нисколько не удивляет.
Пес Удочкина, заметив, что хозяин ушел, встает с земли, отряхивается, потом, несмело перешагнув границу участков, направляется к Удочкину. Ложится неподалеку от него и снова засыпает. Только ухо его дергается.
— Привыкает, — кивнув в его сторону, говорит Удочкин. — Хозяин.
— Ничего, отучу, — говорит бабка Устя. И снова принимается разглядывать Удочкина, накапливая силы для предстоящего боя.
— Какой-то вы слишком уж сытый, Удочкин, — с презрением говорит она после долгого молчания. — И пес ваш какой-то слишком сытый.
— А вам хочется, чтобы у нас с ним ребра торчали? — удивившись, отвечает Удочкин. — Не те нынче времена!
Он расстегивает верхнюю пуговицу на своей студенческой куртке, поерзав могучим, литым телом, устраивается на стуле поудобней. Утренний хмель уже выветрился из него. Удочкин сидит, по своей обычной манере плотно упершись ладонями в широко расставленные колени, подергивает время от времени толстой щетинистой щекой. Он отдыхает от работы и ждет бабкиного разговора. Но бабка Устя молчит. И Удочкин сам отваживается на вопрос.
— Скажите, а вы случайно не родственница князя Чавчавадзе? — спрашивает он светским тоном.
На лице бабки Усти изумление.
— Какой еще князь? — гневно вскидывается она. — Никаких князей!
— Вы не сердитесь. Я про него как-то в книжке читал, — объясняет Удочкин. — Большой отваги был человек. Абрек-разбойник. Или, кажется, генерал. Не помню. Прошло полвека, как читал… А скажите, правда, что вы у Семена Михайловича служили, скакали с шашкой на боевом коне? — спрашивает он, помолчав, продолжая светскую беседу.
Вопрос этот веселит бабку Устю, льстит ей. Вот что придумал, старый хрыч!
— Нет, — говорит она честно. — А вот мой муж, Илья Зиновьевич, действительно служил у Буденного. В восемнадцатом году я его красноармейцев грамоте обучала. Он тогда был студентом-недоучкой. Бросил институт, ушел в революцию. А к Отечественной войне был уже полковником-танкистом с академией за плечами. И, между прочим, за всю свою жизнь, Удочкин, он не построил ни одного забора. Он их терпеть не мог. И у него ничего не было, кроме гимнастерки, галифе, сапог и шинели. И не хотел он ничего. Фуражка еще была.
— Что ж, понятно, — уважительно говорит Удочкин. — Походной жизни был человек… У меня в Отечественную тоже в один солдатский «сидор» все имущество умещалось. А сейчас, слава богу, мир и счастливая жизнь, та самая, за которую кровь проливали. И неспособно мне уже с одним вещмешком жить.
— И потому чужого захотелось? — спрашивает бабка Устя жестко. — За это и по рукам можно получить.
Теперь уже Удочкин злится. Его толстая щека вздрагивает, словно от комариного укуса.
— Земля у нас государственная, — говорит он. — А хозяин ей тот, кто на ней работает. Я и хочу к ней труд приложить.
— Смотрите, какой политически грамотный! — громко смеется бабка Устя.
И Удочкину тоже становится смешно. Он весело ударяет ладонями по могучим, литым коленям, растягивает в улыбке свой расшлепанный рот. Рыжий пес поднимает торчком ухо, прислушиваясь к непонятному стариковскому веселью.
