— Мы с Андреем Александровичем столковались наконец сегодня утром. В буфете у Зинки. — И крепко стукнул молотком.
Бабка Устя некоторое время молча наблюдала, как ловко Удочкин работает. Она всю жизнь любила смотреть на ловкую работу. Пальцы у Удочкина были негнущиеся, грубые, но гвозди в них становились послушными, вколачивались точно.
— Скажите, Удочкин, а это обязательно: брать сначала гвозди в рот? — ехидно спросила бабка Устя.
Удочкин выплюнул очередной гвоздь обратно в ящик, объяснил благожелательно:
— Нет, не обязательно. Плотники так не делают. Но я раньше сапожничал. Привык. Набьешь полный рот — и тук-тук. Без помехи, не отвлекаясь.
— Любой заразы можно набраться.
— Нет, — сказал Удочкин убежденно. — Какая может быть зараза от гвоздей?
— Что ж, Удочкин, — сказала бабка Устя, помолчав, — я-то уверена, что ни о чем вы с Андреем Александровичем не столковались. Но сейчас у меня нет времени заниматься вами. Мне надо готовить обед. А через час вы у меня, как миленький, во всем признаетесь.
— Через час так через час, — охотно и нахально согласился Удочкин. — Я тогда тоже перерыв в работе сделаю.
— Даже ваша собака знает, где находится граница участков, — заметила бабка Устя.
— Знает, — опять охотно согласился Удочкин. — Только она про разговор у Зинки не знает…
…Бабка Устя обмыла под рукомойником очищенную, сочащуюся едким соком луковицу, кинула ее в кастрюлю, стоявшую на керогазе. Подумала, что нужна бы вторая луковица, но чистить ее не хотелось. У нее не было сил снова затевать единоборство со своими непослушными пальцами и вертким ножом. И так обойдется.
Удочкин продолжал стучать молотком — все резвей и резвей. А у этого старого хрыча пальцы не дрожат, с обидой подумала бабка Устя. Впрочем, это профессиональное. У меня за роялем они тоже делаются послушней… Бабка Устя не любила стариков и старух, и чем больше старела сама, тем эта неприязнь становилась сильней.
Она заглянула в кастрюлю. Вода еще не закипела, но в ней уже зародилось движение. Она помутнела, со дна поднимались вверх мелкие пузырьки. И в этой мутной воде в медленном хороводе кружились большой красный кусок говядины с сахарной, словно присыпанной инеем, костью, три оранжевых морковки и единственная белая луковица. Бабка Устя смотрела в кастрюлю со скукой и отвращением.
Она уже давно, много лет, думала привычными ассоциациями. Определенный предмет, попавшись ей на глаза, всегда вызывал у нее одни и те же мысли. И сейчас, единоборствуя в кухонном закутке с непослушными луковицами, картофелинами, ножами, кастрюлями, бабка Устя в который раз думала про то, как это несправедливо, что старых людей приспосабливают готовить еду и нянчить детей. Считается, что для стариков это самое подходящее занятие, что они должны получать от него удовольствие. А сколько тысяч бульонов сварила она, бабка Устя, за свою жизнь? И еще надо жарить котлеты. И, главное, не прозевать момент и вовремя снять пену, а то потом зять Андрей Александрович будет молча, но демонстративно вылавливать ложкой из бульона коричневые хлопья и стряхивать их на край тарелки.
Бабку Устю тянуло уйти в свою комнату и полежать там, в тишине, на диване. Но она разрешала себе ложиться днем, только если болела. Давно уже миновало время, когда сон снимал усталость и восстанавливал ее силы. Теперь он отнимал их. Очень трудно бывало выбираться после из его вязкого дурмана. Спишь и не спишь, сон перемежается с явью. И все чаще приходят они — те, которых уже давно нет. И это и радостно, и страшно. И лицо Ильи… И еще начинаешь чувствовать, как перестает существовать твое тело, нет ни рук, ни ног, и сердце тукает само по себе в полной пустоте, тукает неровно, спотыкаясь, с пропусками, и хочешь не хочешь, а слушаешь эти удары задурманенным сознанием, и каждый из них начинает казаться последним.
Теперь бабка Устя боялась сна… И по твердо установившейся в мозгу схеме вслед за раздражением пришла мысль, что в этой кухонной возне ее спасение. Бабка Устя была твердо убеждена, что человек должен трудиться, пока жив, а здесь — единственное поле ее деятельности. Превозмоги себя, и найдутся силы, окажется, что они есть, приказала она себе и принялась чистить вторую луковицу, продолжая прислушиваться к воровски торопливому и вместе с тем наглому стуку молотка Удочкина. Вот я сейчас покажу тебе, старый хрыч, думала она, орудуя тупым ножом. Ты у меня повертишься, разбойник с молотком…
Она подбирала слова похлестче, пообидней, такие, что сразу припрут Удочкина к стене. Она заставит его собственными руками выдернуть из земли эти столбы.
Бабка Устя готовилась к бою, и силы прибывали в ней. Вторая луковица очистилась незаметно, сама собой. Бабка Устя кинула ее в кастрюлю, сняла передник и повесила его на гвоздь. Потом, как некогда перед выходом на концертную эстраду, оправила на себе платье, притронулась пальцами к жидким седым волосам. И стала спускаться с веранды, обдуманно и осторожно ставя ноги на покосившиеся ступени. Больше всего на свете она боялась упасть и сломать ногу.
