Он подождал, пока Манина неторопливо прошла через зал и встала перед судейским столом.
— Вы слышали показания свидетеля Думбадзе? Вам нечего добавить суду?
— Я не знаю, что они там делали, — сказала Манина. — Вино пили или, может, лезгинку танцевали, но только часы были исправны.
— Что вы говорите, уважаемая? — вспыхнул Думбадзе. — Как так — исправны? При чем здесь лезгинка?
— Свидетель Думбадзе, я не давал вам слова, — сказал Чудинов.
Думбадзе с недоумением и жалостью оглядел покрывшееся злыми красными пятнами лицо Маниной, пожал плечами, сказал сердито:
— Молчу.
Чудинову нужны факты, а не эмоции, подумал Димов. А этот парень не умеет отделять одно от другого.
— Садитесь, Манина.
Судья должен быть объективен, думал Димов. Банальнейшая из истин. А мне почему-то хочется, чтобы правыми оказались Пастухов и этот вспыхивающий, как спичка, южанин, а не Манина… Никогда ничего, кроме отвращения и брезгливости, к ворам не испытывал, а сейчас жаль этого немытого бедолагу… Вот тебе и объективность!
В допрос включился старик адвокат. И так же, как и при допросе Маниной, он начал издалека, с подробностей, вроде бы не имеющих отношения к делу:
— Скажите, Думбадзе, снимая угол у Пастухова, вы договорились с ним об оплате?
— Да.
— И сколько вы должны были платить ему в месяц?
— Пятнадцать рублей.
— И платили?
— Пытался.
— Поясните суду, что значит «пытался платить».
— Первые два месяца Михеил брал деньги, а потом отказался. Каждый раз му-че-ни-е было его уговорить. Обижался.
— Ну, и как вы поступали?
— Ком-пен-си-ровал. Продукты покупал. Ботинки ему один раз подарил. Пиджак.
— И так — все годы?
— Да.
— В последнее время вы были ему должны?
— Да, за два месяца. Тридцать рублей.
— Вернули?
— Да.
— Расскажите суду, каким образом.
— Заплатил за запасные части для часов. Своими руками дал старику деньги, который их принес. У Михеила рубля не было… Тут он согласился. Не мог не согласиться, потому что больше всего на свете хотел, чтобы эти про-кля-тые часы снова пошли… А вечером в тот же день, как эта гражданка говорит, мы с ним лез-гин-ку танцевали.
— И вот теперь Пастухов на скамье подсудимых, — назидательно заключил Чудинов.
Думбадзе опустил голову, развел руки.
— Тут я ничего не могу сказать. Закон ость закон. — Он приложил к груди ладонь и повернулся к Пастухову: — Придется отвечать, Михаил. Прости, — сказал он негромко и так, словно они с Пастуховым были одни в зале. — Никог-да себе не прощу, что не добился тогда от тебя, откуда эти часы… Ты бы их через пять минут обратно отнес. Сам бы отнес, я тебя знаю. А теперь поздно. Что сделаешь?
Димов отвернул жесткий, накрахмаленный Вероникой манжет рубахи и незаметно глянул на часы. Если не считать обеденного перерыва, судебное заседание длилось уже третий час. А узел не только не распутывался, но затягивался все туже… Да, Миша Пастухов, ты украл, ты нарушил закон, но нет у меня никакого желания отправлять тебя в тюрьму.
Бабка Устя на веранде дачи чистила луковицу и прислушивалась к стуку молотка на участке соседа Удочкина. Луковица была молодая, плотная и все норовила выскользнуть из рук бабки Усти. И бабка Устя злилась — на вздрагивающие свои пальцы, на скользкую луковицу, на непослушный, верткий и тупой нож.
Молоток Удочкина стучал громко и торопливо, с воровской торопливостью. И это укрепляло в душе бабки Усти нехорошие подозрения. Ее с самого начала насторожило то, с какой удивительной быстротой выстроились утром на границе двух участков белые, свежеоструганные столбы. Бабка Устя только успела сходить на рынок возле платформы и потом в голубую палатку у пристани за хлебом и молоком, а столбы уже стояли: высокие, толстые, куда толще и выше, чем требовалось для обыкновенного дачного забора, надежно врытые в землю на равном расстоянии один от другого.
Удочкин здоровый старик, но все равно было непонятно, как всего за час он успел притащить откуда-то и врыть в землю такие тяжелые столбы. Сейчас он приколачивал к ним поперечные планки.
Бабка Устя знала о давнем споре зятя с соседом. Поэтому, войдя на участок, она сразу же направилась к Удочкину, высоко и, как всегда, картинно поднимая тонкие ноги, чтобы не споткнуться о кочку или кустик.
— Что это вы делаете, Удочкин? — спросила она вкрадчиво.
Удочкин сидел на корточках — приколачивал нижнюю планку. Метрах в пяти от него, на старой границе участков, лежал его рыжий раскормленный пес. Пес поднял голову, посмотрел на бабку Устю, подергал мохнатым ухом и снова положил квадратную морду на вытянутые лапы.
Прежде чем ответить бабке Усте, Удочкин ловко, двумя ударами, вогнал в свежеоструганное дерево новый, блестящий гвоздь. Второй гвоздь, такой же блестящий и новый, свисал у него из угла длинного расшлепанного рта, как сигарета.
— Забор строю, — невинно сказал он.
— По какому праву? — спросила бабка Устя.
Удочкин вытащил гвоздь изо рта и с той же ловкостью вогнал его рядом с первым. Потом выхватил из стоящего на траве ящика два гвоздя, один сунул в рот, второй, примеряясь, приставил к столбу. Сказал с деланной беззаботностью:
