Удочкин, завидев бабку Устю, застучал молотком еще торопливей. Его рыжий пес, одурманенный жарой, продолжал лежать на старой границе участков.
Бабка Устя, не глядя на Удочкина, уселась в гамак. Привычно вытащила из кармашка платья пачку «Примы», мундштук и спички. Вокруг млел жаркий полдень. Душно пахло разогретой хвоей. В ослепительных лучах солнца листва деревьев потеряла краски, стала серой.
Но бабке Усте нравилась жара. Она поудобнее устроилась в гамаке. Зной проникал в ее старое тело. Ну и лето выдалось в этом году, с удовольствием подумала бабка Устя, в Москве редко выпадает такое лето… Для нее это счастье, ее жарой не испугаешь. Все ее предки любили жару и передали и ей эту любовь к солнцу. Вероника тоже легко переносит жару, а вот зять Андрей Александрович, бедняга, страдает…
Бабка Устя вставила в мундштук сигарету, чиркнула спичкой, с наслаждением вдохнула едкий дымок. У ее ног на выбеленной зноем, закаменевшей земле валялись прочитанные утром газеты. Они уже успели пожелтеть от жары.
Бабке Усте вдруг напрочь расхотелось спорить с Удочкиным. Пришли мысли, которые всегда приходили к ней, когда она садилась в гамак.
У платформы за деревьями и крышами дач коротко вскрикнула электричка. Потом с канала донесся протяжный, солидный гудок теплохода. Люди ехали по рельсам и по воде, люди куда-то торопились.
Бабка Устя курила и, щурясь от солнца и голубоватого дымка сигареты, попадавшего ей в глаза, оглядывала то, что всегда представало перед ней, когда она садилась в этот гамак. И знакомые предметы вызывали привычные мысли. Вот угол дачной веранды, утонувший в густых кустах. Некогда она была ярко-голубой, а теперь краска полопалась и отваливается тонкими, ломкими пластинками. Почти вся отвалилась, и под ней видны старые, рыхлые от непогод доски. Денег на ремонт, наверное, так никогда и не удастся выкроить. Но зятя и Веронику это не очень-то беспокоит… По углу веранды опускается ржавая водосточная труба. Под ней — бочка, совсем рассохшаяся, все лето не было дождей. А обычно летом бочка стоит наполненная дождевой водой. Зять и Вероника поливали этой водой цветы на участке. Иногда им неохотно помогал и Анисим. И бабка Устя иногда наклонялась над бочкой, чтобы зачерпнуть воды лейкой. И тогда она видела в расходящейся кругами черной пахучей воде свое отражение: узкое, старое лицо, седые волосы. А в этом году земля совсем высохла, тропинки, пересекающие участок, стали белыми, каменными. Одна из них от крыльца веранды уходит в густые кусты орешника, над ними торчит покатая крыша деревянной будки. За будкой поднимаются в небо знакомые медные стволы трех сосен. Верхушка одной из них высохла, сосна умирает, наверное, от старости… Все это знакомо бабке Усте, за долгие годы стало неотъемлемой частью ее существования. Она знает здесь каждую тропинку, каждый куст… Участок у них дикий, просто часть бывшего леса, не испорченного грядками и порубкой. В обычное лето в сырых местах сами собой вырастают ландыши. А под елью можно найти влажный, с коричневой шляпкой гриб…
Который год каждое лето она видит все это, все замечает своими старыми, но еще зоркими глазами… И солнце по утрам она встречает первой, когда в доме все еще спят. Это принадлежит ей, но этого мало, очень мало, если это заключено в замкнутый круг, из которого нет выхода. Пусть даже этот круг вмещает в себя и прекрасные медные стволы сосен, и кусок синего неба, и облупленную, замшелую стену старого дома. Все это только часть ее одиночества.
Старик Удочкин в защитном студенческом костюме с непонятной эмблемой на рукаве ловко выхватывает из ящика гвозди, сует их в рот, стучит молотком, торопится. Поодаль на пожухшей траве валяется его пес, убитый жарой, — лежит, как меховой мешок, только ухо дергается… Вторая тропинка бежит через участок к калитке. За калиткой — дачный поселок: рынок у железнодорожной платформы, голубая палатка у речной пристани. А дальше? Дальше ничего нет. Все! Это мой круг, думает бабка Устя… За ним для меня ничего нет. Где-то в тридцати минутах езды на электричке — Москва. В Москве тоже есть мой круг…
Зимой бабка Устя живет одна в своей комнате в большой коммунальной квартире. Там мой круг — это моя комната, думает бабка Устя. И еще — коридор, кухня с четырьмя плитами (шестнадцать газовых конфорок), мой кухонный стол и тумбочка. И соседи, разные люди, о жизни которых все давным-давно известно до малейших мелочей. А за пределами дома — триста шагов по улице Герцена, потом — за угол на Суворовский, бывший Никитский бульвар, в новый продовольственный магазин самообслуживания. И обратно. И за этим кругом — уже ничего нет. Все, что за ним, — осталось только в памяти…
От всей жизни остались только эти два круга, в пределах которых она еще может существовать одна, без чужой помощи. Что ж, не так уж мало для ее возраста… Но потом и они сузятся. Настанет день, когда она не сможет сама спуститься с веранды к этому гамаку, не сможет дойти по московской улице до булочной.
