Кто-то из этих преферансистов проиграет, а кто-то выиграет, но ничего в жизни у них от этого не изменится. Мамы разведут детей по дачам, и там дети будут ныть над своими манными кашами и с железным упорством отстаивать свое право не есть котлету. Человек в лодке в конце концов пристанет к берегу и уйдет по привычной дорожке мимо давно знакомых дач, и завтра день у него будет такой же, как сегодня. И десятилетиями неподвижно будут стоять эти сосны с медными стволами, и затейливыми зигзагами будет виться над зеленой водой серебряная мошкара. Одинаково изо дня в день!
Алька не понимала, откуда эта острая, переполняющая сердце жалость, но ей было жаль всего, что вокруг, и она любила все это, как никогда прежде. И визгливых детей, и их мам, и преферансистов в их нелепых трусах и шляпах, и сосны, и воду.
Неужели все будет так, как сказал Валентин?.. Алька не отрывала взгляда от дачи за забором из металлических сеток. Что сейчас делается там? Минуты тянулись мучительно. Алька изнывала. Может, лучше было бы и ей пойти вместе с ним? Невозможно больше ждать!
Алька встала и медленно пошла берегом пруда. Дача стояла у начала тенистой просеки. Где-то ухал волейбольный мяч и раздавались веселые голоса. Где-то играла радиола. Но на даче за забором из сеток было тихо. Деревья и кусты закрывали ее почти всю. Альке был виден только верхний этаж с одиноким овальным окном и игрушечным балконом. Ближе подходить было нельзя. Алька присела на траву за кустом.
Мимо нее, вихляя передним колесом, проехал на велосипеде лысый мужчина в шелковой пижаме. На руле у него болталась авоська с пустыми молочными бутылками. Он очень торопился, наверное в буфет на берегу пруда за кефиром. Велосипед мотало из стороны в сторону, и было непонятно, как человеку в пижаме удается усидеть в седле. Альке стало жаль и его. Купит кефиру. Вернется, будет пить его и радоваться. Ну и что?
Она сидела, спрятавшись за куст, и смотрела на овальное окно и игрушечный балкон. Хоть бы один какой-нибудь звук донесся оттуда! И тишина эта показалась ей грозной. Алька действительно знала мать Валентина. От нее можно было ожидать чего угодно. Сумеет ли Валентин уговорить ее и что останется от его решительности, если мать заупрямится? На все это было трудно ответить. И Алька подумала: как это глупо, что она сидит здесь на пыльной траве с приклеенным на нос листком, сжавшись от волнения, пока за этим забором из ржавых металлических сеток решается ее судьба.
Сигареты остались у Валентина, Алька грызла горьковатую зеленую ветку и сквозь укрывавший ее куст смотрела на калитку дачи.
Можно обойтись и без согласия матери. Вовсе не обязательно, чтобы старуха пришла в восторг от их плана. Но что будет делать в этом случае Валька?
Неужели с сегодняшнего дня они с Валентином навсегда будут вместе? И ничто не порушит их любовь? Светлана Николаевна как-то сказала, что прожила со своим мужем всего две недели. А мама жила с отцом только три года. И вот теперь она, Алька, ждет своей участи.
Муж Светланы Николаевны погиб на Черном море, отец — где-то в Югославии. То, что для них было невозможно, у нас под рукой. Только протяни ее… Валька, миленький, родной, ну будь ты немножко смелей! Я тебя буду всю жизнь любить!.. Как это бывает, когда любишь человека, а он уходит от тебя и должен умереть? Он совсем здоров и молодой и тоже любит тебя, а все равно должен уйти и умереть! А ты потом остаешься одна на всю жизнь. Как Светлана Николаевна… Она всегда спокойная, приветливая. Руки у нее красивые, нежные. И носик она так смешно морщит, когда улыбается. А лицо уже начинает стареть. Жалко ее иногда очень. А им с Валькой совсем немного надо постараться, чтобы стать счастливыми!
У Альки вздрагивали плечи, и она вся сжалась, чтобы унять эту дрожь…
Валентин выскочил из калитки взлохмаченный и красный. Он остановился, потер ладонью левую щеку и медленно пошел в сторону пруда. У Альки оборвалось сердце.
— Валя, — тихо позвала она.
Он остановился. Подошел к ней, опустился рядом на траву.
— Что там, Валя?
Он молча вытер платком вспотевший лоб. Скрипнул зубами, сжав кулак, с силой стукнул им по земле.
— Что, Валечка? — спросила Алька. — Она тебя ударила?
— Полотенцем мокрым, — сказал он дрожащим от ярости голосом. — По лицу!
Алька прислонилась спиной к забору. Уткнула нос в колени. Где-то продолжали гулко и со звоном бить по волейбольному мячу и подбадривать друг друга веселыми голосами. Продолжала играть радиола. А пыльная трава совсем поникла от зноя.
Валентин улыбнулся, но улыбка получилась вымученная.
— Она женщина старых взглядов, — сказал он. — Ее не устраивают космические скорости.
— Что же будет дальше? — спросила Алька, еле шевеля губами.
Валентин не ответил. Он дымил сигаретой и постепенно успокаивался. И вдруг засмеялся — весело, от всей души. Даже повалился на спину от смеха.
— Полотенцем по морде!.. Жениху!.. В день бракосочетания! Мокрым полотенцем!
Он смеялся долго, а успокоившись, сказал:
