Ответ его был подкупающе прям. Он взял еще перышко лука и взмахнул им, как указкой.
— Вы сильный человек, — сказал он. — В вас есть спокойная уверенность в себе и одновременно мягкость. Я знаю, что вам бывало очень трудно. Но когда смотришь на вас — думаешь: вот женщина, которая прожила счастливую и легкую жизнь.
— Странно, — усмехнулась Светлана Николаевна. — Недавно мне сказал то же самое еще один человек, совсем непохожий на вас.
— Мне хорошо рядом с вами! Вот и все.
…Да, беда в том, что и он нравится мне. Если быть честной перед собой, я должна была бы ответить ему так: «И мне хорошо сидеть с тобой в середине дня в зеленой беседке, есть жестковатый шашлык, пить теплый коньяк из чайного стакана и чувствовать на себе твой взгляд». А если еще откровенней, то надо было бы сказать так: «Ты хочешь, чтоб я спала с тобой?.. Что ж, это для меня не ново. Многие мужчины хотели этого. И некоторые добивались. Потому что, если жизнь не дозволила нам стать женами, мы стали хорошими подругами. И научились довольствоваться малым. Это любовь ненасытна, а в дружбе и малого, случается, хватает. Немного ласки, немного человеческого отношения, возможность хоть на короткий срок уткнуться в чье-то плечо. И все хорошо! Как между мужчинами-приятелями: поговорили по душам, каждый отдал другому, что мог. А в остальном — извини, сама понимаешь! Так бывало… И ты, наверное, сейчас сидишь и думаешь: «И чего она тянет!» Верно? Но ничего не будет. Потому что женщина не может всю жизнь прожить мужчиной. В конце концов она устает, и в ней снова просыпается истинное бабье. И не буду я твоей любовницей. Мне осталось совсем немного. И я хочу быть женой. Хочу быть женщиной, а не приятелем…»
— Мне нравится и то, как вы держите вилку, и как морщите переносицу, улыбаясь, — сказал Придорогин. — И даже когда грубите мне — тоже нравится.
— Не надо, — сказала Светлана Николаевна.
Он послушно замолчал. Принялся поливать шашлык пахучим коричневым соусом. Надо было менять тему разговора, и он сказал:
— С настоящим кавказским, конечно, не сравнишь.
— Я жила на Кавказе несколько лет. В Тбилиси. Но шашлыков мы там не ели. Не то было время.
— А где вы были в сорок пятом?
— Вернулась в Москву. И поступила в институт.
— Я тоже отправил документы в Москву, — сказал Придорогин, — в Первый медицинский. А потом женился и остался в Свердловске. Там и кончил. Мы все сразу же переженились после демобилизации. А сыновей называли в честь погибших фронтовых друзей… Расскажите, как вы жили тогда?
— Трудно, — сказала Светлана Николаевна. — Ужасно было думать, что все кончилось, а его нет… И было голодно. И все-таки удивительные тогда были времена. Вы ведь и сами помните… Мы сидели на лекциях голодные, как молодые черти, бегали на рынки, что-то там продавали, что-то покупали, комбинировали с карточками, со всеми этими «Р-5», «УДП», «Вторые горячие». Курили махорку в газете, ели американский яичный порошок и соевые сырки и были счастливы.
— Да, все это я знаю, — сказал Придорогин. — И хочу выпить за двадцатидвухлетнюю девушку Светлану. Высокую, спокойную, сильную. Она уже узнала горе и все равно оставалась совсем молодой. Правильно?
— Наверное.
— А что было потом?
— Жизнь.
— Такая, как представлялась?
— Не знаю, нет. Почти.
— Значит, вы были счастливы?
Придорогин вертел пустой стакан в крепких пальцах с блестящими выпуклыми ногтями (пытался поставить его на ребро) и терпеливо ждал ответа.
— Двадцать пять лет назад, — заговорила Светлана Николаевна, — один совсем молоденький парень в матросской форме, вчерашний московский школьник, но уже прошедший огонь и воду, сказал мне: «Надо жить, отдавая себя людям. Это и есть счастье». Банально, да и, пожалуй, слишком громко сказано. Мы все тогда не гнушались громких слов. А его извиняет то, что он так и жил. А потом вернулся на фронт и погиб. Ему было всего девятнадцать лет, но он был моим мужем и казался мне очень взрослым. Я верила каждому его слову. И теперь верю всему, что он тогда говорил. Смешно?
Через асфальтовую площадку к их беседке приближался Селиванов. Он неторопливо помахивал бутылкой коньяку, уцепив ее пальцами за горлышко. Невысокий, сухонький, в черной курточке, в кепке, с какой-то особой лихостью надвинутой на брови, он издали показался Придорогину подростком. А когда подошел — оказалось, что ему никак не меньше пятидесяти. У него было лицо человека, всю жизнь проработавшего на открытом воздухе в мороз и жару, просушенное, все в мелких морщинках. Он посмотрел на Придорогина цепкими глазами, притронувшись к козырьку, вежливо спросил:
— Разрешите присесть на пару слов?
И, не дожидаясь ответа, придвинул стул, сел, выставил на стол бутылку коньяку. Улыбнулся сразу всеми своими морщинками.
— Давненько не виделись, Светлана Николаевна!
— Да… Сколько же прошло, Селиванов?
— Десять… Семь отбыл. Три, как вышел и завязал.
— Точно?
