— Она стирала. Сначала все было спокойно. Я ей начал рассказывать, а она продолжает стирать. И только иногда на меня поглядывает. Спокойно и так с интересом. Вопросы задает. Интересуется деталями. Разъясняю. А потом она вытаскивает из корыта полотенце, отжимает его, не торопясь, со смаком — и хрясь меня по морде!
Валентин старался казаться беззаботным. Но голубые глаза его поглядывали на Альку заискивающе.
— Она старуха обстоятельная, — сказал Валентин извиняющимся голосом. — Мы явно собирались начать не с того конца. А она хочет, чтобы все было «как у людей». Сначала работа с приличной зарплатой. Потом — своя комната. Потом — жена. С точки зрения здравого смысла, наверное, она права. Придется обождать.
— Долго?
— Не знаю.
Велосипедист в шелковой пижаме возвращался обратно. Бутылки в авоське были полными. Они оттягивали руль в сторону, и человек в пижаме ехал как-то боком. Сейчас он крутил педали неторопливо, с удовлетворением. Доедет до дому, выпьет кефиру, ляжет в гамак и будет читать газету. И принюхиваться к запаху щей из кухни, что варит ему жена. И ничего ему не надо решать в жизни. Все у него уже есть. Не хватало только кефиру. И вот они — белые бутылочки с зелеными крышками. И они есть! Все есть! И как прочно стоят на земле эти медные сосны! И этот комар, что вьется над кустом, точно знает, что ему надо. Сейчас он сядет на щеку Валентина. Он может поплатиться за это жизнью, но пока он летает и ему очень хорошо.
— Жизнь продолжается, — бодро сказал Валентин. — Идем на пруд купаться. Потом — на лодочке… Брось киснуть!
— Купайся один. Я не хочу, — сказала Алька. — Я подожду на берегу. Только оставь мне сигареты.
Придорогин позвонил через четыре дня. Наверное, номер телефона ему дала заботливая Майя. Он начал разговор так, что ответить ему обещанной грубостью было невозможно. Он сказал:
— Я уезжаю. Далеко и надолго. За кордон.
— Зачем? — спросила Светлана Николаевна.
— Одно чрезвычайно неприятное заболевание в тропиках… Хочу видеть вас перед отъездом.
— Я не приношу счастья уходящим в бой, — сказала Светлана Николаевна.
Все-таки они встретились в середине дня.
Собираясь на это свидание, она поймала себя на том, что готовится к нему тщательнее, чем обычно, и, разозлившись, швырнула губную помаду в ящик и надела первое попавшееся платье. Этот человек не имел права на особое к себе отношение. Но отказывать ему во встрече не было оснований, тем более что дело ему предстояло, вероятно, серьезное.
Они поехали в Серебряный бор. Походили по дорожкам. Посидели на берегу Москвы-реки.
Придорогин был в серых, плохо отглаженных брюках и в летней кремовой, много раз стиранной рубашке, которая подчеркивала его круглые плечи. На ногах у него были грубые сандалеты. Да, не очень-то он следит за собой. Вероятно, не считает это нужным. Все равно он мужик интересный, вон даже две девушки, попавшиеся им навстречу, оглянулись. Но Светлане Николаевне почему-то стало жаль его и захотелось погладить по круглому плечу.
— Когда вы уезжаете? — спросила она.
— Через два или три дня, — сказал Придорогин. — Мне хотелось бы до отъезда увидеть вас еще раз.
Светлана Николаевна молча пожала плечами.
Пообедали они там же, в Серебряном бору, в летней закусочной. Вокруг асфальтированной площадки стояли беседки, увитые зеленью. Над кухней вился едкий шашлычный дымок. Народу не было, только в одной беседке сидели несколько мужчин в черных рабочих куртках — то ли механики, то ли шоферы с грузовых автомашин. Один из них, увидев Светлану Николаевну и Придорогина, встал и приподнял над головой кепку, здороваясь издали.
— Кто это? — спросил Придорогин.
Светлана Николаевна кивком ответила на приветствие, сказала:
— Это мои воровские связи.
— Как так?
— Бывший подзащитный. Селиванов, кажется, не помню точно. Карманник высокой квалификации.
— И сейчас?
— Откуда я знаю, прошло много лет. Дело кончилось для него тяжело, — в судах не жалуют рецидивистов.
Они сели в самую дальнюю беседку. Придорогин принес шашлыки на металлических тарелках и коньяк в чайных стаканах. А вилки были алюминиевые, с кривыми зубьями.
— Прошу прощения за сервировку, — сказал он. — Хорошо еще, что стаканы не граненые.
Он опять смотрел на нее тем же пристальным ласковым взглядом… Многие мужчины смотрели на меня так, — я ведь хороша собой (без ложной скромности). Но в общем-то меня это всегда оставляло почти равнодушной. Льстило или сердило, а по сути дела, в самой глубине души было безразлично. А сейчас мне не по себе — беспокойно и томительно от этого взгляда.
— Я всегда охотно уезжал, — сказал он. — В конце концов, это моя профессия, и я ее люблю. А сейчас мне не хочется уезжать.
Слова его прозвучали искренне. И взгляд был искренним. Наверное, это и приводило в смятение. И Светлана Николаевна спросила, отчасти неожиданно для самой себя:
— Скажите, Сережа, что вам от меня надо?
Вопрос прозвучал грубовато. У Придорогина ресницы чуть сощурились иронически. Он взял с овальной металлической тарелки перышко зеленого лука, медленно покусал его и сказал:
— Вас.
