…Чему я могу научить тебя, Алька? Я сейчас ничуть не старше тебя, и меня томят те же желания. Мы, которым за сорок, кажемся вам очень старыми. А я вот лежу сейчас на траве, закинув руки за голову, солнце пригревает меня, и я чувствую себя совсем молодой. Чувствую, какая у меня под платьем крепкая грудь, ни разу не кормившая ребенка, какие у меня все еще сильные и молодые ноги и бедра. Я чувствую нежную упругость своего живота, гибкость рук, закинутых за голову. И сердце сейчас у меня бьется совсем как у тебя, когда ты обнимаешься в темном подъезде со своим Валентином. Рядом со мной сидит на камне уже проживший долгую жизнь человек с круглыми плечами и залысинами на лбу. И нежность переполняет меня, делает мое тело молодым и упругим, и мне хочется обнять его за крепкую шею и прижать его голову к груди, так прижать, чтобы он не мог от меня вырваться. И мне этого хочется ничуть не меньше, а может, и больше, чем тебе, когда ты с Валентином. Сколько женщин миллионы лет прижимали к своей груди головы любимых — лохматые и лысые, буйные и тихие, благородные и подлые, умные и глупые, как кокосовый орех. И это было знаком высочайшего доверия, потому что означало, что женщина разрешает послушать, как у нее бьется сердце. Мне, Алька, нравится этот человек не меньше, чем тебе твой Валентин. И я б наговорила ему тех же бессмертных любовных глупостей, которые ты говоришь Валентину. Но тебе можно это делать, а мне нельзя. Я просто обязана сделать все, чтобы не полюбить его окончательно. Потому что ему это не нужно. Любовь — это для него лишнее. Двадцатипятилетний старец Дик Петров сказал: «Все воруют!» И я сейчас ворую… Ну что ж, украду еще полчаса, еще час… Конечно, Дик неправ, но я украду: буду лежать вот так на траве рядом с этим человеком, смотреть на него и обманывать себя, что я ему нужна навсегда… Какое же я имею право, Алька, портить твое счастье лицемерными поучениями? Только ты в самом деле не покалечь себе жизнь…
Светлана Николаевна насмешливо наморщила маленький носик с горбинкой.
— Что вы молчите? — сказала она Придорогину. — Рассказали бы что-нибудь об изобретателе свиной тушенки или о распорядке дня и привычках императора Нерона. Скажите, вы сами все это придумываете или вычитываете в каких-нибудь странных книгах?
Придорогин посмотрел на нее с веселым ехидством.
— А какое это имеет значение? — сказал он. — Сказка должна всегда жить рядом с человеком. Если готовой не оказывается под рукой — не грех и придумать.
Через день Придорогин появился снова — без всякого предупреждения в середине дня позвонил в дверь.
— Откуда вы взялись? — спросила Светлана Николаевна. — Кто вам сказал, что я дома?
— А я позвонил в вашу консультацию. Сидит в процессе, говорят. Так это у вас, кажется, называется: сидеть в процессе?
— Так.
— Смешно… На всякий случай я позвонил сюда. Вы сняли трубку, а я не ответил.
— Да, кто-то подышал мне в ухо и дал отбой.
— Это был я, — победно сказал Придорогин. — Спрашивать у вас разрешения на этот визит было бессмысленно. Я решил только выяснить, дома вы или нет.
— Что ж, заходите в комнату, раз уж явились. Вам нельзя отказать в напористости.
В комнате Придорогин не стал садиться, а медленно прошел из угла в угол, присматриваясь. Паркет похрустывал под его сандалетами. Он остановился около фотографии на стене. Постоял, прочел надпись.
Светлана Николаевна настороженно следила за ним. Ей не хотелось, чтобы он что-нибудь спросил или сказал про эту фотографию. Но он не стал ничего говорить. Постоял молча, внимательно рассматривая ее, а потом повернулся, прошел к креслу и сел. Улыбнувшись Светлане Николаевне своей ласковой мимолетной улыбкой, сказал:
— Извините, что я пришел так вот…
— Мы ведь уже попрощались.
— Нет.
В дверь постучали. Это была Алька. Накануне в середине ночи она появилась в квартире со своим чемоданом так же внезапно, как и исчезла до этого. И сегодня с утра, непричесанная и злющая — не подступись, слонялась из угла в угол и не желала отвечать ни на какие вопросы.
Увидев Придорогина, она сказала:
— Ладно, зайду позже. У вас гости.
— Ничего, Аля, — сказала Светлана Николаевна. — Входи и расскажи, что тебе надо.
Алька поколебалась с минуту, потом сказала решительно, с вызовом посмотрев на Придорогина и Светлану Николаевну:
— У вас есть водка?
— Зачем?
— Во всяком случае, не для примочек.
— Интересно, — сказала Светлана Николаевна. — Ты что же, собираешься ее пить?
— Абсолютно верно! — сказала Алька. — А что?
— Вы думаете, это помогает? — спросил Придорогин. — Нисколько.
— Ну вот еще, — сказала Алька. — Теперь и вы будете учить меня жить!
— Не собираюсь, — сказал Придорогин. — Это вы, наверное, можете меня поучить. Во всяком случае, в мире жилось бы куда интересней, если б люди умели на всю жизнь сохранять молодость души.
Алька презрительно скривила губы и ничего не ответила. Придорогинская фраза показалась ей слишком пышной. А она не выносила пышных слов.
— У меня нет водки, Аля, — сказала Светлана Николаевна.
В передней зазвонил телефон. Алька вздрогнула.
